В тот вечер я поняла: любовницы страшны не тем, что красивее, моложе или желаннее. Они страшны тем, что однажды перестают быть воображаемой угрозой и входят в твою реальность с такой уверенностью, будто ты сама слишком долго освобождала им место.
После того как Инга ушла, в квартире стало так тихо, будто стены сами прислушивались к тому, что я сделаю дальше.
Я не закричала. Не швырнула в Артема папкой, которую он до сих пор держал в руке. Не потребовала немедленных признаний. Наверное, любая нормальная, здравая, не доведенная до внутреннего онемения женщина на моем месте устроила бы скандал. А я просто пошла на кухню, села за стол и посмотрела в окно. Мне нужно было несколько минут без его голоса. Без его дыхания. Без той формы присутствия, в которой даже после чужой женщины у нашей двери он умудрялся сохранять вид человека, чьи границы нарушили именно мы.
Он вошел следом не сразу. Дал мне паузу. Тоже одна из его старых стратегий. Артем всегда умел выдерживать время так, чтобы потом подать свое появление как жест зрелости. Не давление, а пространство. Не контроль, а самообладание. Когда-то именно это и подкупало меня в нем сильнее всего. Я выросла среди людей, которые либо кричали, либо молчали с таким лицом, будто сейчас кого-то проклянут на три поколения вперед. На этом фоне его ровность казалась подарком. Только намного позже я поняла, что спокойствие не всегда означает безопасность. Иногда это просто хорошо отточенный способ держать другого человека в рамках.
Он сел напротив.
— Нам надо прекратить этот абсурд, — сказал он.
Я медленно перевела на него взгляд.
— Абсурд — это что именно? Женщина у нашей двери? Или то, что я теперь вижу тебя без грима?
Он поморщился едва заметно.
— Лика, ты драматизируешь.
Вот так. Снова. Будто между нами не произошло ничего такого, что нельзя разложить по его аккуратным словесным папкам: твоя усталость, твоя эмоциональность, твоя склонность преувеличивать, твое неверное восприятие. Он говорил так, будто я уже должна была устать от собственной боли и вернуться в удобный формат разговора.
— Я хочу один прямой ответ, — сказала я. — У тебя с ней что-то есть?
Он посмотрел на меня долго. Настолько долго, что другой человек мог бы принять эту паузу за внутреннюю борьбу. Но я уже начала понимать: пауза у Артема — не признак растерянности, а инструмент. Он всегда выдерживал ее ровно до той секунды, когда собеседник сам начинал сомневаться в уместности своего вопроса.
— У меня нет с ней отношений, — произнес он наконец.