От этой мысли меня наконец прорвало. Я не рыдала красиво, закрыв лицо ладонями. Я сжалась пополам, уткнулась лбом в колени и плакала от злости. Не по нему. По себе. По той женщине, которой все время казалось, что еще чуть-чуть терпения — и ее наконец полюбят спокойно, надежно, честно.
Когда слезы закончились, мне стало легче. Не хорошо. Именно легче. Будто из тела вышла не боль, а какой-то старый яд.
Я умылась, собрала волосы и снова открыла заметки.
Написала:
«Я не схожу с ума.
Он врет спокойно.
Я давно живу в уменьшенной версии себя.
Мне больно не только из-за Инги.
Мне больно, потому что я увидела всю систему».
Потом еще:
«Я не обязана доказать свою боль так, чтобы ему было удобно ее признать».
Эта фраза вдруг ударила точно в центр.
Потому что все годы с Артемом я именно этим и занималась: искала такую форму своей правды, которую он согласится считать допустимой. Не слишком громкую. Не слишком злую. Не слишком эмоциональную. Не слишком женскую. Не слишком неудобную. А теперь впервые поняла: такой формы не существует. Потому что проблема не в том, как я говорю. Проблема в том, что его устраивает только та правда, которая не требует от него ничего менять.
К вечеру я снова открыла папку с фотографиями. Посмотрела на снимок из ресторана и вдруг поймала себя не на ревности. На зависти. Не к ней — к той версии Артема, которая, вероятно, сидела напротив нее живая, вовлеченная, заинтересованная. Той версии, которую я давно не видела дома. А потом меня накрыло второе осознание, куда более унизительное: возможно, и с ней он такой же. Возможно, не она особенная. Возможно, ему просто нравится быть рядом с женщиной, которая еще не устала пытаться заслужить его тепло.
Когда вечером открылась дверь, я уже знала: я больше не ищу доказательства измены. Я ищу место, в котором потеряла себя.
И, кажется, впервые за все годы брака я была достаточно трезва, чтобы это место увидеть.
Когда Артем вернулся вечером, я уже не металась по квартире и не пыталась угадать, в каком настроении он откроет дверь. Это было новое ощущение. Не спокойствие — до него было еще далеко. Скорее усталость такого уровня, после которой страх перестает прыгать внутри и садится где-то глубоко, как тяжелый камень. Я слышала, как он снял пальто, как поставил обувь ровно на коврик, как открыл кран в ванной, будто день был самым обыкновенным. Как будто между нами не стояла другая женщина, о которой мы оба уже знали, но только один из нас продолжал делать вид, что она — плод чужой нервной фантазии.