— Ну что, готов? — спросил я, пристегнув последний крепёж.
Гогадзе кивнул и снова забрался в кабину студебекера. Я отошёл на безопасное расстояние и дал сигнал. Грузовик медленно двинул вперёд, трос натянулся, и виллис со скрежетом начал трогаться с места. Задняя ось качнулась, и машина, неуверенно покачиваясь, словно пьяная, выпрямилась.
— Давай, давай! — крикнул я, подбадривая и грузовик, и себя.
Водитель плавно тронул студер вперёд, и виллис с тяжёлым скрипом и дребезгом покатился за ним. Казалось, что он вот-вот снова рухнет на бок, но колёса крутились, пусть и с трудом. Он вихлял из стороны в сторону, словно неуверенный старик, который забыл, как нужно идти ровно.
— Как корова на льду, — хмыкнул Гогадзе, когда я снова забрался в кабину.
— Но идёт же! — парировал я, несмотря на то, что виллис действительно выглядел так, будто через минуту рассыплется на части.
Грузин бросил на меня взгляд, в котором смешивались насмешка и уважение.
— Ты уж слишком сильно привязался к этому железу. Кто бы мог подумать, что машина может стать тебе другом.
— Ты не знаешь его истории, — сказал я, устраиваясь поудобнее в кузове. — С этим виллисом я столько прошёл, что бросить его сейчас было бы предательством.
Грузовик медленно двигался по неровной дороге, таща за собой покалеченный внедорожник. Колёса виллиса иногда подпрыгивали на кочках, и машина дребезжала так, что казалось, вот-вот развалится. Но я не терял надежды — мы его починим. Как бы там ни было, до базы дотащим, а дальше уже посмотрим.
— Знаешь, — произнёс Гогадзе после минутной паузы, — твой виллис меня чем-то напоминает тебя. Такой же упрямый и не сдающийся. Упёртый.
— Может, поэтому мы так хорошо ладим, — усмехнулся я.
Гогадзе засмеялся, покачивая головой и блеснув белыми зубами. В глазах его блеснуло уважение.
Свой батальон мы нашли на восточной окраине Муданьцзяна. Здесь только что закончился бой. Повсюду витал едкий запах гари и пороха, а воздух был тяжёлым от пыли и дыма. Всё вокруг указывало на то, что наши ребята отбили очередную яростную контратаку японцев. Пехотинцы окапывались, пока возникла передышка, другие несли раненых в тыл. Лица были уставшими, но спокойными — значит, справились.
В паре сотен метров от нас на рисовом поле чадили два подбитых Т-34. Их броня покрылась копотью и осколками, танки замерли, словно загнанные звери, подбитые точными ударами вражеской артиллерии. Башня одного лежала чуть в стороне, из пробитых корпусов валил густой чёрный дым. Это зрелище всегда давило на душу. Как и там, в моём времени, так и теперь. Только потери не сопоставимы, конечно. В тех местах, откуда я «прибыл», они исчисляются десятками, а не сотнями тысяч, как теперь.