Я заканчиваю смену и выхожу на крыльцо клиники. У ворот, как и всегда, замер черный седан. Ро́ман никогда не нарушает это правило: он — моя тень, мой негласный телохранитель, человек, который все так же не спускает с меня глаз, даже если теперь он делает это из окна своего легального офиса. Он больше не отдает приказы о ликвидациях; теперь он управляет логистической компанией, и его руки пахнут не кровью, а типографской краской документов и дорогим кофе. Но я знаю — под идеально скроенным пиджаком все так же скрываются шрамы и буквы моего имени над его сердцем.
Он выходит из машины, и мое сердце, как и в первый день, делает предательский скачок. Он стал спокойнее. В его походке больше нет той хищной готовности к прыжку, хотя тяжелый взгляд по-прежнему заставляет случайных прохожих ускорять шаг.
— Ты задержалась на десять минут, — произносит он, подходя ближе. В его голосе нет злости, только привычная, почти физическая потребность контролировать пространство вокруг меня.
— Сложный случай, Ром, — я улыбаюсь и касаюсь его руки. — Ты же знаешь, я не могу просто уйти.
Он перехватывает мою ладонь, прижимает ее к своим губам. Это прикосновение — наше тайное соглашение. Мы оба помним грязь, подвалы и боль, но здесь, под сенью оливковых деревьев, это кажется страшным сном.
Мы едем домой — в наш дом, который больше не является крепостью. На заднем сиденье в детском кресле посапывает Майя. Наша дочь. Наше живое чудо, родившееся вопреки всей тьме, что пыталась нас поглотить. Ей всего три месяца, но у нее уже его волевой подбородок и мои глаза. Появление Майи изменило Ро́мана так, как не смогли изменить пули. Я видела, как этот человек, вырывавший сердца, трясущимися руками впервые взял ее на руки. Я видела, как он часами сидит у ее кроватки, просто слушая ее дыхание, словно это самая важная симфония в мире.
Дома Ро́ман сам берет ее на руки. Это зрелище до сих пор вызывает у меня ком в горле: огромный, пугающий мужчина бережно прижимает к своей широкой груди крошечный сверток. Майя просыпается и тянет ручонку к его лицу, хватая за нос. Ро́ман не морщится, он тихо смеется — звук, который год назад я сочла бы невозможным.
— Она проголодалась, — говорит он, передавая мне дочь. В его глазах — такая глубина нежности и обожания, что мне становится трудно дышать.
Он стал мягче, но его одержимость мной никуда не исчезла — она просто трансформировалась. Теперь это не клетка, а кокон. Он все так же проверяет мои звонки, он знает расписание каждой моей операции, и я знаю, что за углом клиники всегда дежурит Тигр, который тоже нашел здесь свой покой, став начальником службы безопасности «легального бизнесмена».