— Суд уже готовится, я буквально вчера отправил все документы. А сегодня тебя поймали в поличным, — монотонно сказал Эршанский, разом прервав этот визг. А из покоев герцогини, которую уже дотащили до нас, вышел дворецкий, который подошёл к Эмильену и протянул ему пузырёк с какой-то сиреневой жидкостью.
— Господин! Свидетельствую: служанка заходила к герцогине перед тем, как идти на кухню, забрала у неё пузырёк, после пошла на кухню, забрала поднос, по пути вылила несколько капель в чайник, а, возвращаясь, вернула пузырёк хозяйке, после чего с отравленным чаем пошла к вашей жене! — монотонно, но при этом с поразительным достоинством произнес дворецкий, отдав герцогу пузырёк. Тот чисто механически взял его, находят будто не совсем здесь в этот момент.
Просто он всё ещё не могу поверить в этот ужас.
— А ты прямо всё видишь, да?… — бросив это дворецкому в лицо, начала вырываться служанка, чье лицо было перекошено злобой до неузнаваемости. Я хмыкнула.
— Я — дворецкий! Моя святая обязанность знать все, что происходит в доме, которому я служу! Разрешите откланяться! — добавил мужчина в идеально выглаженной чёрно-белый форме, и, поклонившись нам с герцогом, удалился.
Эмильен же, горько усмехнувшись, подошёл к служанке и протянул ей пузырёк. Та шарахнулась в сторону, посмотрев на него сумасшедшим взглядом, и в панике затрясла головой, извиваясь в руках стражи так, что те её едва не упустили.
— Нет! Нет-нет-нет! Нет! Сдохните все! Нет!..
— Ну… Как хочешь, тебе всё равно светит смертная казнь. Как и моей матери, не так ли? — хмыкнув, Эршанский отвернулся от замёрзшей служанки, подошёл к герцогине и встал перед ней в полный рост. Она тоже дернулась, но, в отличии от девицы, к сыну.
— Нет! Ты не посмеешь! Я же твоя мать! — так натурально зарыдала она, что я живу далась. А ведь она, старая, в одной лишь плотной белой ночнушке, с растрепанными седыми волосами, со слезами, что застыли в её лживых глазах, теперь казалась столь жалкой…
— Мать?.. — изо рта Эмильена вырвался ошарашенный смешок, — Да? Тогда скажи мне, мать, зачем ты своего внука убила?… — прищурившись, герцог медленно сел на корточки перед ней и посмотрел своей матери прямо в глаза, — Ну же, мама! Скажи это, зачем⁈ Зачем⁈ — его голос сорвался на крик.
— Ребенок от этой чужеземки не был бы мне внуком! И сыном бы тебе не был! — сцепив зубы процедила женщина, заставив меня в ужасе покачнуться. Убить одного внука из-за ненависти к крови его матери?
Это что за «Тарас Бульба» для психбольных⁈
— Нет, мама, нет… Ты не права… Просто я тебе — не сын. Ты могла ненавидеть мать за то, что я женился на ней, за то, что всё ей всегда прощал, за то, что она другая… Но дети — это святое! Это было то, через что ты могла бы добраться до моего сердца — через внука. А теперь живи с этим, герцогиня! Живи и знай, что ты сделала! Живи эти оставшиеся пару недель среди крыс и жалуйся им на свою долю! Увести!