Отец сунул болванку в угли и ещё немного подул, отчего угли раскалились чуть ли не до бела, а кусок железа начал нагреваться и краснеть прямо на глазах.
Интересно, а они все тут могут такие фокусы вытворять, или только избранные личности? Мои литературные познания наталкивали на одну единственную мысль — это ни что иное, как магия. Так быстро разогреть увесистую болванку в кучке прогоревших чуть ли не в пепел углей физически невозможно, тут и дилетант подтвердит.
Мужчина вытащил ярко оранжевого цвета железо из горна и бухнул на массивную наковальню.
— За тот край клещами держи крепко, — сказал он, указав пальцем. — Да смотри, чтобы не соскочила! Хоть попытайся.
Я взял в руки здоровенные клещи не менее полпуда весом и максимально крепко сжал край заготовки. Батя взял в руки молот, и начал дубасить по раскалённой железяке так, что я аж подпрыгивал вместе с ней и клещами при каждом ударе. Теперь у меня снова заболело всё, о чём я только начал забывать, добавляя новых ощущений, а от исходящего от заготовки жара я мгновенно взмок.
Несмотря ни на что, я изо всех сил впился в клещи и скрежетал зубами, чтобы не стонать. Чтобы отвлечься, я внимательно следил, как изменяется кусок раскалённого металла под точными ударами молота. Мне казалось, что отец не просто бил что есть сил, а уверенно вылепливал пальцами определённую форму из глины, работал шпателем и стеками, а не махал молотом размером с нашу кувалду.
Послушность металла под молотом поражала, такого просто не может быть в реальности. Я был уверен, что тут явно без магии никак, железяка менялась прямо на глазах и быстро начала принимать нужную форму лемеха. Даже мне, человеку далёкому от ковки, было понятно, что такое вытворять с металлом в таких примитивных условиях просто невозможно, но стопроцентной уверенности, конечно не было.
Я по команде перехватывал заготовку клещами за другую часть, а батя периодически бросал на меня удивлённый взгляд, видел мои старания и прилагаемые усилия, в уголках его губ притаилась довольная улыбка. Он периодически корректировал мои действия и с упоением продолжал придавать металлу нужную форму и изгиб.
У меня от боли уже начали наворачиваться слёзы, но их быстро подсушивал валивший из горна жар, когда отец пихал туда остывающую железяку, чтобы она снова засияла. Я пользовался этими короткими моментами, чтобы размять руки и плечи, готовые уже отделиться от тела и упасть на пол.
Чудеса чудесами, а когда батя произнёс наконец «готово», я уронил клещи прямо на земляной пол и буквально рухнул на скамейку у стены, едва не потеряв сознание. Отец сунул выкованный лемех в корыто с водой, взметнув клубы пара, потом увидел меня, размазанного по скамейке, и вскоре передо мной появился ковш с прохладной водой, часть которой он плеснул мне на лицо, возвращая к жизни.