— Вы можете идти отдыхать, — говорит ей Архаров, — пока мне механик без надобности.
Она молча кивает и отправляется вслед за человеком, которого ей выделил начальник станции. Комендант пассажирского дома провожает ее в безликую маленькую комнату, где лишь железная кровать да стол с единственным стулом. Анна раздевается медленно, то и дело замирает, спохватывается и замирает снова.
Пахучее мыло — для форсу — выпадает из саквояжа, когда она достает свежую смену белья. В Свечном переулке сейчас Зина, наверное, уже спит — она всегда ложится рано. Голубев еще читает, бродит по дому в халате, вздыхает о своем сыне. Анна кое-как моется в жестяном корыте едва теплой водой и забирается под одеяло, ни о чем больше не думая.
И почти сразу засыпает, обещая себе утром навсегда забыть и этот вечер, и темноту купе, и всё, что там было сказано.
Старые настенные ходики показывают десять, когда Анна открывает глаза. Яркое зимнее солнце заливает чужую крохотную комнатку.
Она несколько минут недоуменно смотрит на стрелки, а потом поспешно вскакивает, наспех одевается.
Волосы топорщатся во все стороны, не желают приглаживаться, пуговицы застегиваются трудно, пальцы торопятся.
Очень хочется есть, но тревога сильнее. Не мог же Архаров просто забыть про нее? Отчего не велел разбудить раньше? Что вообще происходит?
Она спешит вниз, к коменданту, и дородная горничная в белом переднике отдает ей записку. Анна поспешно разворачивает ее: «Отправляемся в Петербург курьерским поездом в полдень. В станционном буфете рекомендуют уху».
— А господин полицейский давно встал? — спрашивает она у горничной.
— Так и не ложился, — отвечает та. — Ну, может, в городе где заночевал.
Анна возвращается к себе, подхватывает саквояж, пальто.
Потом направляется в буфет, где назло самой себе заказывает щи.
То и дело оглядывается по сторонам, надеясь найти увидеть зеленую шинель. Но Архарова не видно. Надо было хоть спросить, что за телефонограмма догнала его в Твери! Однако ей слишком хотелось спать, а еще сильнее — сбежать.
Она мучительно размышляет: позволить себе кружку какао или лучше не транжирить денег понапрасну, но сладкого хочется просто невыносимо, и Анна с болью истинного сквалыги отсчитывает копейки. Пьет и жалеет себя — одну в чужом городе, среди снегов, с видом на жительство и полицейской справкой. Ей не нравится чувствовать себя жалкой, но побороть это не выходит. Покупает пряник для Зины и не знает, чем еще занять время.
Два часа проходят в метаниях: а если с Архаровым что-то случилось? А если он уже покинул Тверь? А если он не успеет?