Слуга распахивает дверь пар-экипажа, чтобы помочь Анне выйти. Архаров несколько мгновений оторопело смотрит на него, будто не понимая, кто это и откуда взялся, а потом решительно захлопывает дверь.
— А вы умеете удивлять, — признает он с неловкостью.
Несколько долгих мгновений она ощущает себя полнейшей идиоткой — сейчас всё сведется или к новой шутке, или к новым обидам.
Но слышит иное:
— Тогда меня чуть не выгнали со службы. Спасибо Григорию Сергеевичу, отстоял — мол, наивен, но усерден. А наивность в нашем деле быстро проходит.
— За что же? — неподвижными губами выдыхает она.
— За идеализм, — с усмешкой объясняет он. — В своих отчетах я упирал на то, что вы ослепленная барышня, а не злоумышленница. Экзальтированная любовница ловкого обманщика. Тогда вы лишь приносили в лавку краденое, а поди докажи, что вы знали, откуда стекляшки. Но потом кое-что случилось.
Она вспоминает те времена, и ледяные иглы впиваются в позвоночник.
— Случилось, — отрешенно повторяет она. — Я вскрыла сейф какого-то помещика. За мной была слежка?
— Ну разумеется. Вам всего-то надо было продержаться еще немного. Она сглатывает тоскливое: если бы знать. Если бы Саша Басков хоть намекнул!
Но они стояли по разные стороны барьера. Сыскарь, который подсказывает преступнику, как уйти от наказания, — это точно не Александр Дмитриевич Архаров.
— Впрочем, я напрасно тогда злился из-за сейфа, — добавляет он задумчиво, — первые же показания Раевского доказали, что вас уже не спасти.
— И вы отдалились, чтобы не смотреть, как всё закончится?
После ареста она видела его лишь несколько раз, мельком. Он не проводил допросов, не приходил на Шпалерную. Две встречи в коридорах и одна на суде.
— Никто не научил меня тому, что нельзя сближаться с обреченными, — заключает он едко. — Эту науку пришлось осваивать самостоятельно.
Да, верно.
— Наверное, вам повезло, что я влезла к тому помещику, — говорит она холодно. — Обидно было бы лишиться карьеры из-за девицы, которая и без того обречена.
— Наверное, повезло, — безучастно соглашается он.
Несмотря на то что уже очень поздно, Зина и Голубев не спят, чаевничают на кухне в ожидании Анны.
— Вот вам на хозяйство, — она ставит саквояж на стол и скрывается в ванной. Надо смыть с себя белила и вдохнуть наконец полной грудью. Самодельный приземистый котел тихо гудит, нагревая воду. Анне так холодно, что она ложится в обжигающую воду с риском свариться заживо.
«Прохоров во всем прав, — думает она равнодушно, — я лицемерна и самолюбива».
Ждать законности в отношении Полозова и милости для себя — это так нелогично, что Анна погружается в кипяток с головой, и смех вырывается на свободу одним лишь бульканьем.