Глава 1
Утро началось с таблицы поставок, недовольного кондитера и сообщения от мужа, на
которое я почему-то посмотрела дважды.
Не жди на ужин. Встреча затянется.
Я перечитала текст, будто во второй раз он мог стать другим. Не стал.
За последние месяцы «встреч» у Игоря стало слишком много. Но подозревать — не значит
знать. А я никогда не любила играть в истеричку без доказательств.
— Алина Сергеевна, сливки опять не того процента! — крикнула из цеха Лена.
— Сейчас посмотрю.
Я сунула телефон в карман фартука и пошла проверять накладные.
Моя жизнь вообще отлично держалась на списках, таблицах, поставках и привычке не
разваливаться. Пока другие позволяли себе усталость, слабость, капризы и плохое
настроение, я просто делала то, что должно быть сделано. Дом, работа, бухгалтерия,
закупки, школа, кружки, меню на неделю, лекарства для мамы, корм для кота,
напоминание сыну про шахматы, дочери — про репетитора, мужу — про родительский чат,
сантехнику — про подтекающий кран, самой себе — ничего.
Если бы в семейной жизни выдавали медали за выносливость, у меня давно был бы полный
сервант с гравировкой: «За способность не сдохнуть от нагрузки и ещё красиво
нарезать клубнику».
Кондитерская «Абрикос» открывалась в восемь, но я приезжала к семи. Это было
единственное время дня, когда помещение казалось почти волшебным, а не полем боя,
где бисквиты опаздывают, курьеры тупят, бухгалтерия просит ещё один акт, а клиенты
внезапно вспоминают за три часа до торжества, что у ребёнка, оказывается, аллергия
на всё, кроме воздуха и обиды.
Я любила это место.
Любила длинную витрину, за стеклом которой ровными рядами стояли тарталетки с
зеркальной глазурью, эклеры с ванильным кремом, пирожные с малиной, макаруны всех
оттенков дорогой жизни и торты, украшенные так, будто их собирались не есть, а
передавать по наследству.
Любила кухню — жаркую, звонкую, пахнущую маслом, ванилью, лимонной цедрой и лёгкой
паникой.
Любила стальные столешницы, в которых по утрам отражались лампы и лица людей, ещё не
успевших окончательно возненавидеть смену.
Любила печи, миксеры, лопатки, кондитерские мешки и то тихое, почти колдовское
удовлетворение, которое приходит, когда жидкий крем вдруг становится идеальным.
Я вообще много чего любила. Просто в последние годы это знание как-то завалило
счетами, стиркой и мужем.
— Вот, смотрите, — Лена потрясла передо мной упаковкой сливок, как прокурор уликой. —
Тут тридцать процентов, а я просила тридцать три. У меня ганаш от таких плачет и
расползается.
— У тебя не ганаш плачет, а ты, — заметила я, забирая упаковку. — Но да, это не то. Я
позвоню поставщику.
Лена драматично закатила глаза. Она вообще была женщиной той редкой породы, которая
даже яйца разбивает с выражением лица «меня недооценили в Париже». Стройная,
крашеная в ледяной блонд, с идеальными стрелками и грудным голосом, будто всю жизнь
либо соблазняла, либо отчитывала. Иногда одновременно.
— Если они ещё раз привезут мне эту водичку, я сама поеду и утоплю их в ней, —
пообещала она.
— Только после обеда. До обеда у нас три заказа и один свадебный торт, мне некогда
искать тебе адвоката.
Сзади хмыкнул Паша — второй кондитер, кругленький, румяный, вечно пахнущий корицей и
кофе так, будто родился сразу в булочке с синнабоном.
— Адвокат не понадобится, — сказал он. — Если Лена поедет разбираться в таком виде,
поставщик сам добровольно отдаст ей и сливки, и душу, и склад.
Лена смерила его взглядом, полным профессионального женского презрения.