Ах ты ж моя добрая наивная няшка! Я покосился на ее папашу, который косился на танцующих нас и с кривой рожей принимал заботливо поднесенный супругой бокал бухлишка. Что-то не похоже, что он сильно нервничает — больше похоже, что он сильно охренел, очередные доказательства чего мы вскоре и получили.
— Нет! Ни за что! — безапелляционно бухтел он на все попытки дочери по-честному у него отпроситься. — У меня и так все болит! А если тебя не будет ночью дома, я вообще глаз не сомкну!..
— Ну, пап… — расстроилась Дана. — Ну ты же знаешь, где я буду. Чего волноваться?
На это он лишь болезненно поморщился и схватился за колено, всем видом показывая, как каждое ее слово причиняет ему боль. Или боль ему причиняла сама мысль, что эту ночь она хочет провести у меня? Следовало разобраться.
— Может, отойдем? — предложил я ему.
— Это тебе легко отойти, — выдал он крайне борзо, мигом забыв про нестерпимую боль в своей конечности, — а мне вот тяжело. Здесь говори!
Я кивнул расстроенной Дане — мол, иди к девочкам, мы сейчас поговорим с твоим папой — по-мужски.
— Сегодня выпускной, — начал я, как только мы остались без свидетелей.
— Да я, наверное, понял, — осклабился мой самый неприятный собеседник.
— Дана очень расстроена, что вы хотите испортить ей эту ночь.
— А я был очень расстроен, — изрек он со своей мопсячей усмешкой, — когда она уехала к тебе, и я за это пострадал, — и выразительно постучал тросточкой по полу. — Так что теперь твоя очередь пострадать!
Иногда я жалел о тех временах, когда его единственным словом для меня было «ага».
— При чем тут я? Вы же ее лишаете праздника! — предпринял я последнюю попытку воззвать к его благоразумию. — Вы же нормальный…
Потенциально. Возможно. Я, конечно, ни разу не видел, но все-таки может быть…
— Ты хотел сказать: лишаю ночи, которую она проведет у тебя? — хрюкнул ее папаша. — Невелика потеря!..
В запале своего торжества он уже и забыл, что тросточка оторвалась от пола и размахивала в воздухе — видать, в своих фантазиях уже вовсю лупил меня по хребтине, а я поверженно молил о пощаде. В любом случае сейчас его солидная туша покачивалась на двух весьма бодро гнущихся ногах.
— Притворяйсь лучше, — вынес я ему диагноз, — а то Дана увидит — и закончится твоя малина… Как отец ты — говно!
А что, выпускной — это время шикануть. Если честно, я думал, он тут разорется, подскочит на месте, клюкой своей замашет — ну и попутно выдаст себя. Но нет, мопс вдруг нашел в себе мозг и последовал моему совету. Трость со стуком быстро опустилась на пол, он снова болезненно сгорбился — и только рожа осталась невыносимо нахальной.