– Нет, синьор. Вы выбрали девушку.
Усмехнулся. Со стороны это выглядело иррационально. Маттео Норо, человек, который строил империю на холодном расчете, внезапно берет в жены дочь обанкротившегося должника вместо того, чтобы просто стереть его с лица земли. Мои конкуренты уже шептались – мол, он слабеет, мол, женщина затуманила ему разум.
Пусть шепчутся. Они не понимали. Это не было слабостью. Это была одержимость. А одержимость – самая сильная форма власти.
– Покажи мне файл, – приказал .
Лоренцо положил планшет на стол. Я взял его, провел пальцем по экрану. Фотографии. Десятки фотографий.
Лилиана на улицах Милана, с портфолио под рукой. Лилиана в кафе, склонившаяся над скетчбуком. Лилиана у витрины ателье, где она работала. Лилиана, смеющаяся с подругой – редкий момент беззаботности на ее лице.
Задержал взгляд на последнем снимке: она стояла на балконе своей квартиры в одной футболке и шортах, с чашкой кофе в руках, смотрела на закат. Волосы растрепались от ветра, профиль чистый, почти скульптурный. Свободная. Не знающая, что за ней наблюдают.
Три месяца назад Роберто Белла пришел ко мне с мольбой о рассрочке. Жалкий, потный, дрожащий. Я собирался отказать, таких, как он, я давил сотнями. Но потом он упомянул семью. Жену. Сыновей. Дочь.
– Покажи фото дочери, – приказал я тогда. Не знаю, зачем. Любопытство? Скука?
Он протянул телефон дрожащими руками. И я увидел ее.
Что-то щелкнуло внутри. Механизм, который я думал сломал много лет назад, когда научился не чувствовать ничего, кроме холодного удовлетворения от контроля. Но она… Эти голубые глаза, даже на фотографии полные жизни. Эта гордая посадка головы. Эта красота, которая не кричала, а шептала – но от шепота было невозможно отвернуться.
Я захотел ее. Просто. Первобытно. Абсолютно.
– Синьор? – голос Лоренцо вернул меня в настоящее.
– Что известно о ее жизни в Милане? – спросил, листая файл дальше.
– Снимает квартиру, оплачивает сама из стипендии и заработка в ателье. Связи с семьей минимальные – один звонок в год. Друзей мало, романтических отношений… – Он замялся.
– Говори, – приказал я холодно.
– Не было. По крайней мере, за последние три месяца наблюдения. Она живет затворницей. Дом – институт – работа. Иногда кафе. Никаких мужчин.
Удовлетворение разлилось теплой волной. Хорошо. Значит, мне не придется убивать кого-то за прикосновения к тому, что принадлежит мне.
Вернулся к фотографиям. Остановился на той, что была сделана сегодня утром – она сидела в поезде, смотрела в окно. Профиль напряженный, руки сжаты в кулаки. Ехала ко мне. Испуганная, но не сломленная.