— Господин Вольский, — произнес старший «швейцарец», — здесь финальная версия нашего соглашения. Все ваши правки учтены. Прошу вас ознакомиться.
И начался его бенефис. Он открыл папку с видом хирурга, приступающего к простой, давно знакомой операции. План, который мне озвучили, гласил: «Он не будет читать. Он будет искать цифры». И он не читал.
Его пальцы небрежно перелистывали страницы, заполненные мелким шрифтом на двух языках. Я следила за его взглядом. Он скользил по преамбулам, по пунктам об ответственности сторон, по форс-мажорным обстоятельствам. Он искал суть. Свою суть.
Вот он нашел. Приложение номер три. «Финансовые условия и график транзакций». Его глаза впились в строки с цифрами. 50 000 000 евро. Он пробежал взглядом по реквизитам транзитных счетов, которые так усердно обсуждал со «швейцарцами» последнюю неделю. Все было на месте.
Затем — приложение номер четыре. «Агентское вознаграждение». 5 000 000 евро. На счет в банке Лихтенштейна, открытый на подставное лицо. Его глаза заблестели еще ярче. Это был блеск хищника, увидевшего добычу. Он нашел то, что искал. Он был настолько поглощен этими цифрами, что не заметил мелкий шрифт в самом низу последней страницы. Пункт 12.8, который мои юристы и юристы Алексея вписали туда с дьявольской аккуратностью. Пункт о том, что подписывая данный договор, он полностью признает и подтверждает все финансовые операции, проведенные им на посту генерального директора за последние три года, включая те, что указаны в отчете независимого аудита, приложенного к договору в качестве неотъемлемой части.
Он пролистал отчет аудита, даже не взглянув на него. Для него это была просто макулатура, часть бюрократической процедуры.
— Все в порядке, — сказал он, закрывая папку с легким хлопком. — Безупречная работа, господа. Я готов. На середину стола положили ручку. Тяжелую, из черной смолы с платиновой отделкой. Орудие казни.
Стас взял ее. Он повертел ручку в руках, любуясь ее блеском. Потом он посмотрел на меня. И подмигнул.
Это действие. Было квинтэссенцией всего. Его победы. Моего унижения. В нем было все: «Видишь, глупышка? Вот как делаются настоящие дела. Смотри и учись, пока я, твой гениальный муж, решаю наши проблемы».
В этот момент лед внутри меня превратился в вечную мерзлоту. Вся боль, весь ужас, вся ненависть сконцентрировались в одной точке абсолютного, нечеловеческого спокойствия.
Он снял колпачок. Легкий щелчок прозвучал в мертвой тишине комнаты, как взведенный курок. Он наклонился над документом. Его красивая, ухоженная рука с дорогими часами замерла над строкой для подписи.