Я тебе ничего не скажу,
И тебя не встревожу ничуть,
И о том, что я молча твержу,
Не решусь ни за что намекнуть.
Целый день спят ночные цветы,
Но лишь солнце за рощу зайдет,
Раскрываются тихо листы,
И я слышу, как сердце цветет.
И в больную, усталую грудь
Веет влагой ночной… я дрожу,
Я тебя не встревожу ничуть,
Я тебе ничего не скажу.
А.Фет
Родовой замок Кольдтов врастал в скалу, словно был её частью, творением самой природы, а не рук человеческих. Архитектурный ансамбль из серо-коричневого камня выделялся из ландшафта разве что главной башней. Внушительное строение цилиндрической формы оканчивалось объёмным куполом из фригонского хрусталя. Материал, что дороже золота и прочнее стали, привезли в Наутику из соседнего государства в эпоху, когда то ещё было другом, а не врагом. Прозрачную полусферу отвели под часовню бога дневного светила – Солиса. Денно и нощно внутри неё поддерживался огонь. Тёплым светом согревал он странствующие по холодному морю корабли и выхватывал из тьмы тех, кто, укрывшись ночным плащом, задумывал недоброе. За это замок и прозвали Лайт-Тауэр, то есть Маяк.
Бальтазар Кольдт сидел у внешней стены купола, прямо за алтарём, на котором поблёскивало крупным рубиновым зрачком золотое око, наблюдая, как седые воды схлёстываются с таким же неспокойным небом, пытаясь разгадать, где начинается одна стихия и заканчивается другая. Точка соприкосновения терялась, мысли рождались и тут же разбивались, как волны – о скалы, а виски всё плотнее сдавливал горячий обруч, и мальчик отчаянно жаждал, чтобы на землю скорее пролился дождь. Тогда бы он мог сбежать в сад верхнего замка и дать волю чувствам, а ливень смыл бы следы слёз с его лица.
Порой такое желание снисходило на детскую душу, несмотря на то, что на девятилетие юный Кольдт получил самый дорогой в мире подарок – титул и немалое имущество герцога. Произошло это, однако, вследствие безрадостного события. Погружённый в невесёлые думы, он не уловил ни скрипа двери, ни звуков движения и очнулся только тогда, когда услышал, как за спиной знакомый до боли голос крикнул:
– Киан! Постой!..
Зашуршал шёлк. Каблучки застучали по мраморному полу часовни. Воображение Бальтазара живо нарисовало образ матери, запыхавшейся, взволнованной, такой трогательной с этими её широко распахнутыми глазами цвета кофе и копной вьющихся, как у него самого, каштановых волос. Более уверенные, тяжёлые шаги прекратились – тот, за кем едва поспевала Её светлость, остановился.