Я кивнул и побежал к дому. «Нужно побыстрее вывозить отсюда этого типа, — метались в голове мысли, — уже светает, и в саду нельзя будет так спокойно действовать».
С нубийцем я встретился на полпути. Не найдя шамана на месте, Рон сразу же отправился на поиски и столкнулся со мной на выходе из дома прислуги. Приложив палец к губам, я помчался обратно. Озадаченный Рон последовал за мной.
— Рон, нужна карета, и быстро, — закончил я краткое повествование, теперь уже для негра. — На карету мало кто обратит внимание, к тому же пленника можно пристроить на полу незаметно. Тем более что из сада есть потайной выход.
Я показал рукой на кусты ограды.
— Рано еще, но попробую, — тут же отозвался негр и скрылся в указанном направлении.
— Пришел в себя, — сообщил шаман, показав мне на мужика.
Тот, услышав эти слова, сразу повернул к нам голову. При виде меня и Загияла его глаза сначала расширились, а затем зажглись бешенством. Он дернулся всем телом, но не смог даже пошевелиться.
— Спокойнее, — тихо сказал я ему, — а то придется повторить прием «камень по голове».
Мужик сразу притих, только яростно сверкал на нас глазами.
Рон отсутствовал уже двадцать минут, и я стал порядком волноваться, поскольку улицы оживали, а когда я в очередной раз высунулся из‑за забора, чтобы проверить, приехал ли он, то увидел, что из некоторых соседних домов начали потихоньку появляться люди, направляющиеся по своим утренним делам.
Наконец шаман ткнул пальцем в сторону той части ограды, где находилась потайная калитка. Там показался Рон и быстро замахал нам рукой. Подхватив тяжеленного мужика, мы с шаманом потащили его к лазу. Вплотную к нему, на тихой, заканчивавшейся тупиком — что обеспечивало отсутствие движения — улице стояла наемная карета.
Пристроив замотанного в путы пленника между сиденьями, Рон влез на козлы, а мы с шаманом уселись внутри, уперев ноги в лежащий на полу тюк. Карета тихо тронулась и неспешно поехала. Я не стал интересоваться направлением движения, так как Рон лучше меня знал, где можно было бы спокойно поговорить с пленником.
Теперь, когда волнение от стычки улеглось, я погрузился в раздумья, соображая, кого винить в случившемся — наивного себя или Агнессу. «Актриса она, конечно, замечательная», — текли мрачные, но какие‑то вялые мысли, в полном контрасте с бушевавшим в груди ураганом чувств. Уже во второй раз меня бросали женщины, которые мне очень нравились, причем так, что и тогда, и сейчас на душе было так погано, хоть вой.
Гадко было чувствовать, что тобой воспользовались, хотя никаких, даже малейших поводов к этому ты не давал.