— Разумовский, нам надо поговорить, — сказал Серебряный, останавливаясь напротив стола. — Серьёзно.
— Слушаю, — я не отрывался от карты. — Говорите, я записываю.
— Нам нужно забрать Анну в Москву.
Рука моя не дрогнула.
— Я сидеть в Муроме до бесконечности не могу, — продолжил он. — У меня дела имперской важности, которые не делаются из провинциальной палаты. В столице у Канцелярии защищённый стационар, гасители, специалисты. Здесь, вы, ваши духи и районная больница. Объект класса «А» в таких условиях держать нельзя. Это абсурд.
Я поставил точку, отложил карту в стопку, взял следующую.
— Я вас здесь не держу, Игнатий, — сказал я. — Можете ехать в свою Москву прямо сейчас. Дорогу до вокзала вам показать?
— Вы поедете со мной. И ваша мать.
— Моя мать нетранспортабельна, — я наконец поднял на него глаза. — Пошла третья неделя после операции на стволе мозга. Любая тряска, перепад давления, лишний стресс, мы получим вклинение или повторный выброс. Везти её сейчас в Москву, всё равно что прострелить ей голову. А охраняют её здесь лучше, чем любые ваши гасители. Её охраняют трое духов, связанных Пактом, и родовая защита, через которую не прошли вы сами. Что ещё вы можете ей предложить, чего у неё тут нет?
— Защита, через которую не прошёл я, — медленно повторил Серебряный, и в голосе у него мелькнуло что-то острое. — Вот именно поэтому ваша мать и должна быть под Канцелярией, а не в районной палате под охраной зверья. Вы хоть понимаете, что у вас тут лежит? Не больная женщина. Источник силы, какого Империя не видела сто лет. Конвертер, пробивающий купол магистра за минуту. Если Радулов доберётся до неё первым, а он доберётся, он получит оружие, против которого у нас нет ничего. Вы рискуете не одной жизнью. Вы рискуете всеми.
— Я рискую жизнью своей матери, — сказал я. — И решать за неё буду я, пока я её лекарь и её сын. Оружие, источник, конвертер, это всё ваши слова, Игнатий, не мои. Для меня тут лежит больная женщина. Этим и буду заниматься.
Серебряный молчал. И вот тут я приготовился.
Я знал этого человека. Я ждал, что сейчас он сделает то, что делает всегда, когда упирается в стену. Продавит. Накатит ментальной тяжестью, от которой темнеет в глазах. Или процедит ледяное «это не просьба» и кивнёт Балкову за дверью. Я даже напрягся заранее, нащупал под рукавом браслет, приготовился держать удар.
Удара не было.
Серебряный посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом, отвёл глаза, едва заметно качнул головой каким-то своим мыслям и сказал:
— Хорошо. Пусть пока остаётся. Мы вернёмся к этому разговору позже.