Момент истины.
— Начинаем. Рустам Ильич, запускайте перфузию со стрептокиназой в изолированный контур. Доза — двести пятьдесят тысяч единиц на старт, потом сто тысяч в час.
— Понял. Ввожу стрептокиназу в артериальную линию…
— Артём, я начинаю системную гепаринизацию в общий контур. Болюс пять тысяч единиц, потом инфузия тысяча в час. Следи за любыми признаками кровотечения — кровь в моче, кровоточивость из дёсен, петехии на коже, что угодно.
— Понял. Слежу.
— Славик, твоя задача — мониторить ногу. Цвет кожи, температура, капиллярный возврат. Каждые пять минут докладывай.
— Есть.
Я открыл зажим на линии с гепарином. Прозрачная жидкость потекла в центральный венозный катетер — в общий кровоток, защищая мозг, сердце, почки.
Ахметов ввёл стрептокиназу в артериальную линию изолированного контура. Мощный тромболитик, растворяющий сгустки крови, потёк в умирающую ногу.
Два потока.
Два контура.
Две стратегии.
Работающие одновременно.
— Поехали, — сказал я тихо.
Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что я не ошибся.
Время остановилось. Или растянулось — как жвачка, как патока, как бесконечный кошмар, от которого не можешь проснуться.
Минута.
Я смотрел на монитор допплера — на экран, показывающий кровоток в стопе. Датчик был закреплён на тыльной артерии — там, где я два часа назад не мог нащупать пульс.
Прямая линия.
Почти прямая. Без единого всплеска, без единого пика. Небольшие колебания — артефакты, шум — но никакой пульсации. Кровь не проходила.
Пять минут.
— Цвет ноги без изменений, — доложил Славик. Его голос был напряжённым. — Синюшный. Температура… холодная.
— Продолжаем, — сказал я.
Десять минут.
Я чувствовал, как напряжение в операционной сгущается. Становится почти физически ощутимым — как влажность перед грозой, как давление перед землетрясением.
Все молчали. Все смотрели на мониторы. Все ждали.
— Не берёт, — голос Ахметова был напряжённым. Он смотрел на допплер, и его челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. — Тромб слишком плотный. Организованный. Стрептокиназа не может его растворить.
— Ещё рано, — возразил я, хотя сам чувствовал, как внутри шевелится червячок сомнения. — Тромболизис — это не мгновенный процесс. Нужно время.
— Сколько времени? У нас его нет бесконечно.
— Дайте ещё пятнадцать минут.
Пятнадцать минут. Прямая линия на мониторе. Синяя нога на столе. Тикающие часы на стене.
Двадцать минут.
— Увеличиваю концентрацию стрептокиназы, — сказал Ахметов сквозь зубы. — Сто пятьдесят тысяч в час вместо ста.
— Согласен.
Двадцать пять минут.
— Илья, — голос Артёма был тревожным. — У нас проблемы.