— Ника? — его голос, запыхавшийся, напряжённый, с каким-то шумом на заднем плане. Завывание сирены, рёв двигателя, чьи-то голоса. — Ты в такси? Едешь в больницу?
— Да, — она сглотнула комок в горле, который грозил её задушить. — Илья, я… мне плохо. В голове что-то происходит… я не могу это контролировать… оно снова просыпается… Встреть нас… пожалуйста…
— Ника, слушай меня, — его голос стал твёрже, увереннее, как стальной стержень. Голос человека, который привык отдавать команды и ждать их выполнения. — Ты справишься. Ты сильная, ты самая сильная девушка, которую я знаю. Ты пережила сегодня такое, что сломало бы любого другого человека, и ты всё ещё держишься. Просто потерпи ещё немного, совсем чуть-чуть. Я буду ждать тебя у главного входа в больницу, прямо у дверей. Скоро увидимся, хорошо? Совсем скоро.
— Хорошо, — прошептала она, и эти слова дались ей с трудом, словно она поднимала тяжеленную гирю. — Я постараюсь. Я очень постараюсь.
— Я люблю тебя.
Три слова. Три простых слова, которые он уже говорил ей сегодня. Там, в квартире, когда держал её за руки и смотрел в глаза, когда его любовь была единственным, что пробилось сквозь пелену паразита. Они должны были помочь.
Но когда она нажала отбой и экран телефона погас, холод в её голове не отступил. Наоборот, он стал сильнее, острее, злее, словно эти три слова только разозлили что-то внутри неё, разбудили то, что лучше было оставить спящим.
«Он врёт. Он всегда врёт. Он говорит то, что ты хочешь услышать, чтобы ты делала то, что он хочет. Это его метод. Манипуляция через любовь, через заботу, через иллюзию близости. Он не любит тебя, Вероника. Он любит только себя и свою власть над людьми».
— Нет, — сказала она вслух, и таксист снова испуганно покосился на неё в зеркало. — Нет, это неправда.
«Посмотри на отца. Посмотри, что Илья с ним сделал. Связал верёвками, как барана. Это твой отец, Вероника. Твоя родная кровь. Единственный близкий человек, который у тебя остался после смерти мамы. А этот чужак пришёл и разрушил всё, что было свято».
Вероника повернулась к отцу.
Он смотрел на неё поверх скотча, и в его глазах была мольба. В глазах её отца, которого любила несмотря на все его недостатки. На пьянство, на болезни, на годы отсутствия. Там была настоящая, человеческая мольба, которую невозможно подделать. Боль человека, которого предала собственная дочь.
«Освободи его. Он страдает. Твой родной отец страдает, а ты везёшь его связанного, с заклеенным ртом, как скотину на убой. Какая же ты дочь после этого? Какой же ты человек?»
Короткие гудки. Она отключилась.