Только беда в том, что в вставленном магазине 25 патронов, да во втором — еще 8. И все, больше нету, и патроны такие заковыристые, что ничего из бывшего у окруженцев в наличии совсем не подходило — ни немецкие патроны, ни наши. Вот, значит, на все про все получалось 33 патрона. Очень негусто, можно прямо сказать. Потому надо перед тем, как что-то сделать — не семь раз отмерить, а поболе — раз с десяток. Ведь без патронов этот злобного вида пулемет, сторожко стоящий на сошках, становился вычурным куском железа, бесполезным в хозяйстве. А на тяжеленный парабеллум, которым Семенов так удачно разжился, рассчитывать было и совсем глупо — с теми тремя патронами, что в нем были, только застрелиться можно. Не боле.
Если бы не приближающееся редкое взлаивание — совсем бы картинка была хороша: кустики давали тенек, солнце не пекло, и поляна была замечательная. Покос бы тут был в самый раз, коровы такую траву любят, и сено получается стоящее. Тут Семенов одернул себя — расслабляться было не время. Мало ли что — может, эти гансы — ребята сообразительные и выпустили боковые дозоры вперед, чтоб собаку прикрыть. Сам Семенов так и сделал бы, если б гнался за кем.
Потому он и слушал, и смотрел, как мог, внимательнее. Просека тут проходила по невысокому холму, и Семенов при отходе постарался пройти так, чтобы преследователи, идя по его следу, хорошо и удобно встали бы под очередь.
Когда вдали на взгорбке просеки показались темные малюсенькие фигурки, Семенов с облегчением вздохнул. Впереди поспешали четыре фигурки, одна явно на четырех ногах, черноватая какая-то — та самая собаченция. Когда они приблизились, с отрывом метров в сто за ними гуськом стали показываться еще фигурки, разномастные какие-то.
Собаку уже можно было разглядеть: черно-коричневая, узкомордая. Семенов видал такую у НКВДшника одного в соседнем райотделе милиции. Порода еще называлась странно: доберман-пинчер. А пес был злющий, ничего доброго, его хозяин все время на поводке водил. Хозяин-то был ничего, следователем работал и очень любил рассказывать про своего пса всякие анекдоты. Юмора этого Семенов не понимал, потому, наверное, и запомнил дурацкие анекдоты накрепко и никак из головы эту ерунду было не вытряхнуть. Вот и сейчас, поглядывая на собаку, идущую уверенно по его следу, совершенно неуместно вспомнилось, как встречаются во дворе два пса, и один горделиво представляется: «Я — доберман-пинчер!» А другой пристыженно признается: «А я — просто пописать…»
Мысленно Семенов плюнул и присмотрелся повнимательнее к целям — сейчас вся эта публика была для него не более чем мишенями. Впереди шла собака — носом в землю, почти скрываясь в густой траве; следом поспешал странновато одетый вожатый: что-то в его форме было не так, хотя явно же немецкая. Но цвет непривычен. Не видел такого раньше. Тут же — явно охраняя поводыря с собакой, шли уступом еще двое. И один из них крайне не понравился Семенову. Другой-то так, долговязый фундель городской, ясно видно, а вот этот кряжистый мужичок в кепи с длинным козырьком двигался неприятно — мягко, быстро и уверенно. Не особо и глядя под ноги. Но не запинаясь при этом. Словно по паркету скользил — видел Семенов на экскурсии во дворце, какая гладкая вещь этот паркет.