В дверь просунулся Бан ал’Син. Он беспокойно потирал пальцем свой большой нос, держа в другой руке лук.
— Айильцы вернулись, — произнес он негромким голосом, хотя нервно переминался с ноги на ногу. — Троллоки идут и с юга, и с севера. Тысячи троллоков, лорд Перрин.
— Не называй меня так, — рассеянно отозвался Перрин, не отрывая хмурого взора от страницы. Он не умел находить нужные слова, не умел говорить вычурно и красиво, что так нравится женщинам, и писал то, что диктовало ему сердце. Снова обмакнув перо в чернильницу, юноша добавил несколько строчек:
…Я не стану просить у тебя прощения за то, что сделал. Не знаю, может, ты и простила бы, но я об этом не прошу. Ты для меня дороже жизни, и не думай, будто я тебя покинул. Увидишь на небе солнышко, знай — это я тебе улыбаюсь. Услышишь, как шелестит ветерок в ветвях цветущей яблони, — это я шепчу, что люблю тебя. Моя любовь останется с тобой навсегда.
Перрин
С минуту он всматривался в написанное. Конечно, хотелось сказать больше и лучше, но тут уж ничего не поделаешь. Нет у него нужных слов, да и времени тоже.
Аккуратно присыпав свежие чернила песком и отряхнув листы, он бережно сложил их и написал с наружной стороны: «Для Фэйли», собрался было дописать: «Башир», но спохватился и написал: «Айбара», хоть и не знал, берут ли в Салдэйе жены фамилии своих мужей. Так принято не во всех землях, но раз уж она вышла замуж в Двуречье, придется ей мириться с двуреченскими обычаями.
Перрин положил письмо на каминную полку, на самую середину — может, Фэйли и вправду его когда-нибудь прочтет, — и расправил широкую свадебную ленту, чтобы она, как положено, свисала на отвороты кафтана. Предполагалось, что он будет носить красную ленту семь дней, чтобы каждый встречный узнавал в нем молодожена.
— Я постараюсь, — тихонько пообещал Перрин, глядя на письмо. После свадьбы Фэйли пыталась вплести ленту в его бороду, и теперь он жалел, что воспротивился этому.
— Простите, лорд Перрин?.. — Бан продолжал топтаться у двери. — Я не расслышал…
Айрам жевал губу. Вид у него был напуганный.
— Ну что ж, — произнес Перрин, — пора заняться делами.
«Может, письмо как-нибудь попадет к ней в руки, — думал он. — Вдруг да попадет?»
Взяв со стола лук, Перрин приладил его за спину. Топор и колчан уже висели на поясе.
— И не называй меня так! — бросил он Бану.
Возле гостиницы его дожидались Спутники, сидевшие верхом на конях. Вил ал’Син, уперев древко в стремя, держал над головой дурацкое знамя с волчьей головой. Не так давно Вил наотрез отказывался таскаться с флагом, но теперь уцелевшие Спутники из числа первых присоединившихся к Перрину считали это своей почетной привилегией и ревностно ее оберегали. Сейчас Вил восседал на коне со знаменем в руке, мечом на поясе, луком за спиной и идиотской гордостью на лице.