— Это была война, — безразлично ответил я.
— Да, — сухо кивнул Вильямс. — Война. И на войне, как известно, все средства хороши. Ты бросил вызов системе, Громов. Тогда, у берегов Франции. И, нужно признать, переиграл и меня и моих подчинённых. Я не могу этого допустить. Ты слишком опасен.
— Я уже слышал это. От Джона.
— И правильно, — хмыкнул Вильямс, затем скрестил руки на груди. Упоминание имени Джона ему не понравилось, но он попытался не подавать виду. — Но дело не в опасности. Дело в принципе. Вы, советские люди, привыкли считать, что ваша идея — единственно верная. Что вы сражаетесь за правое дело. Что ваши жертвы оправданы. Но когда кто-то с той же уверенностью приходит и разрушает ваши планы, убивает ваших людей — это уже не война идеологий. Это личное. И я хочу, чтобы ты понял — ваша правда не лучше моей. Просто вам сильно везло.
Надо же, какая деловая речь. А он точно ничего не перепутал? Не про своих ли соотечественников из Вашингтона он сейчас говорил⁈ Это у США привычка лезть везде, где их не просят и строить из себя мировых благодетелей. Плести интриги, свергать правительства. Он живут по-принципу, если у кого-то есть то, что им нужно, они приходят и коварно забирают, при этом разрушая все вокруг. Политически, экономически, а иногда и оружием.
Он снова сел на стул. Устало потёр переносицу.
— Ладно. Философия закончена. Перейдём к делу. Твоя женщина в подвале, в отдельной комнате. За ней наблюдает наш врач, ей обеспечили надлежащий уход. Только сразу скажу, не совершай необдуманных глупостей, снаружи этого кабинета десять прекрасно подготовленных бойцов, которые отреагируют именно так, как нужно.
Я посмотрел в сторону закрытой двери.
— Я не чудовище, Громов, я старый солдат. Мне нужна не её смерть. Мне нужно, чтобы ты признал: ваша система тебя использовала и предала. Причем не в первый раз. Что такие как ты — это расходный материал, который с радостью отправляют на убой, а потом делают вид, что ничего не случилось! Я знаю про «Разин». Знаю, как тебя там подставили против воли. Знаю, что ваше начальство даже не извинилось. Так за что ты воюешь, Громов? За тех, кому плевать на ваши судьбы?
Честно говоря, такой подход меня удивил. Он что, все еще намерен перевербовать меня? А как же личная месть? Угрозы? Физические неудобства?
— Это не твое дело, — ответил я глухо. Внутри что-то шевельнулось, но я держал лицо. — Мои отношения с командованием тебя не касаются!
— Почему же? Очень даже касаются, — мягко возразил Вильямс. — Я предлагаю выбор. Вы с супругой можете уйти. Забрать ее, уехать и жить где угодно — в Европе, в Америке, в Австралии. Сменить имя, забыть прошлое. Взамен, ты исчезнешь навсегда. И я больше никогда о тебе не услышу.