Я завела двигатель, выехала со двора и только на светофоре поняла, что не знаю, куда ехать. К подруге? В отель? К маме? Последний вариант отпал сразу. Мама любила меня, но принадлежала тому поколению женщин, для которых «все мужики такие» считалось не капитуляцией, а мудростью. Мне сейчас нужна была не эта мудрость. Мне нужен был воздух.
Я остановилась у набережной и еще минут десять сидела в машине, глядя на грязно-серую воду. Потом открыла список контактов. Палец почему-то сам остановился на имени Андрея. Я не собиралась ему звонить. Вообще нет. Просто задержалась на этом имени, будто мозг пытался нащупать хоть одно пространство, не связанное с Ильей ложью. Я сбросила экран и выбрала гостиницу в центре. Номер на двое суток. Этого должно было хватить, чтобы перестать дрожать и начать думать.
Пока я ехала, мне вспоминались вещи, которые я раньше не складывала в одну линию. Как Илья стал чаще переворачивать телефон экраном вниз. Как перестал раздражаться из-за моих поздних возвращений с работы. Как вдруг купил мне дорогие духи без повода, хотя обычно считал такие жесты бессмысленной тратой денег. Как несколько раз за последние месяцы с каким-то странным облегчением соглашался на то, чтобы я осталась дома, пока он идет один на встречу с друзьями. Тогда мне казалось, что это уважение к моему ритму. Теперь это выглядело иначе. Не как свобода для меня. Как удобство для него.
В гостинице я поднялась в номер, поставила чемодан у стены и только тогда наконец села на край кровати. Белые простыни, плотные шторы, кондиционер гудит слишком тихо, чтобы совсем заглушить мысли. Я достала телефон. От Ильи было еще два сообщения.
«Ты перегибаешь».
«Давай поговорим вечером нормально».
Я не ответила. Вместо этого открыла наши старые фотографии. Почему женщины делают это в такие моменты — я не знаю. Наверное, потому что мозг еще пытается спасти целостность. Доказать, что все не могло быть настолько пустым. Вот мы на море. Вот у друзей на свадьбе. Вот на даче у его родителей. Вот он обнимает меня на кухне, я смеюсь, у меня еще то лицо, на котором видно, что я не привыкла сомневаться в собственной ценности. И вдруг я поняла, что плачу. Тихо, беззвучно, как будто даже слезы боялись нарушить ту безупречную тишину, в которой я столько лет жила рядом с ним.
Мне было больно не только из-за него. Мне было больно из-за себя прежней. Из-за женщины, которая так старательно искала благородные объяснения тому, что ее медленно обесценивали. Из-за каждого раза, когда я принимала эмоциональную холодность за мужскую усталость. Из-за каждого раза, когда уговаривала себя быть мудрее, мягче, терпеливее. В день, когда рухнул мой брак, самым страшным стало не предательство. Самым страшным стало осознание, что я слишком долго была соучастницей собственного унижения.