Я перевожу взгляд на неё. Медленно. Спокойно. Рассматриваю её — размазанную тушь, криво застёгнутую блузку, искусанные губы. И вдруг понимаю: я не чувствую к ней ярости. Вообще ничего не чувствую. Только пустоту — глубокую и холодную, как вода в колодце.
— Камилла, — говорю я. — Ты работаешь здесь полгода. Ты сидела без денег, без перспектив, и я попросила мужа тебя устроить. Я приносила тебе суп, когда ты болела в своей коммуналке, я давала тебе в долг, когда тебе было нечем платить за съём. И ты решила отблагодарить меня вот так. Интересный способ.
Она прищуривает глаза. На секунду в них мелькает что-то похожее на стыд. Но тут же гаснет.
— А ты не будь такой идеальной! — выплёвывает Камилла. — Тебя не тошнит от самой себя! Ты всю жизнь по струнке, всю жизнь правильно, а на деле просто скучная. Поняла? Скуч-на-я.
Я смотрю на неё и удивляюсь, почему я не видела эту сторону подруги раньше? Ведь мы не первый год дружим.
Фёдор, наконец, обретает дар речи. Делает шаг ко мне, пытается взять за руку. Я отступаю ровно на шаг. Он замирает.
— Лен, прости. Я… Это всё дурость. Слабость. Оно само как-то… Она вертелась, она лезла… Я не хотел. Для меня это ничего не значит. Клянусь. Ты моя жена. Я люблю тебя. Только тебя.
Он говорит горячо, искренне, в глазах — влажный блеск. Почти настоящий. Почти. Я смотрю на него и вспоминаю, как он целовал меня утром в висок. И понимаю: эти же губы полчаса назад целовали Камиллу. И на них, возможно, ещё остался её вкус.
— Ты любишь меня? — повторяю я. — Поэтому трахаешь мою подругу в офисе, куда я же её и устроила. Логично. Очень последовательно.
Фёдор морщится, как от зубной боли.
— Лен, ну перестань. Ты же взрослый человек. Ты понимаешь, что такое мужская физиология. Это просто секс. Животный инстинкт. А семья — это другое. Ты другое. Ты моя семья.
Я смотрю на него и вдруг вижу не мужа. Вижу чужого мужика. Уставшего, слегка обрюзгшего, с намечающейся лысиной и испуганными глазами. Обычного офисного РОПа, который привык, что всё сходит с рук. Который думает, что «мужская физиология» — это индульгенция на любой грех.
— Фёдор, — говорю я. — Ты знаешь, какой сегодня день?
Он моргает.
— Третье мая…
— Да. Третье мая. Наша годовщина. Я купила билеты в Анталью. В наш отель. На те самые две недели, о которых ты мечтал. Я завернула их в крафтовую бумагу и купила твой любимый коньяк. Я ехала сюда счастливая. А теперь коньяк под твоей дверью, а ты стоишь передо мной с чужой помадой на воротнике.
Фёдор опускает глаза. Смотрит на пятно на ковролине. На бурые осколки стекла, проступившие сквозь бумагу. Молчит.