Ну как, как можно так облажаться с кашей? Это же просто каша, а не сложное блюдо
ресторанное!
Оборачиваюсь и вижу в дверях заспанную Вику.
Она стоит, потирая глаза, в моей футболке, смешная такая. Потапыч под мышкой, светлые
волосы растрёпаны, бровки сдвинуты, как будто она решает мировую проблему. Серьёзная, не
говорит ни слова.
— Доброе утро, —отвечаю приветливо, “надевая” улыбку. — Пойдем умываться, сейчас будем
завтракать.
Веду её в ванную, включаю воду, помогаю умыть лицо. Она молчит, только шмыгает носом, но
послушно трёт щёчки. Только щетки зубной у меня нет. Ладно, что там чистить? Все равно
молочные выпадут скоро. Быстро решаем все остальные вопросы и возвращаемся на кухню.
Сажаю её на стул, подкладываю вчерашнюю подушку. Ставлю перед ней тарелку с кашей —
выглядит она так себе, комковатая, с лёгким запахом гари. Вика смотрит на неё подозрительно,
и не двигается. Бровки всё ещё сдвинуты, губы поджаты.
Я делаю себе бутерброды — хлеб, сыр, колбаса. Ставлю тарелку на стол, и тут замечаю, как
Вика пялится на них. Глаза голодные, но с такой осторожностью, будто боится, что отберут.
— Ешь, Викусь, — говорю мягко, подвигая тарелку с бутербродами к ней. — Бери, это вкуснее
каши.
Она опасливо тянется, берёт один бутерброд маленькими пальчиками, аккуратно откусывает,
будто боится, что я передумаю. На меня косится, но голод побеждает. Жуёт медленно,
тщательно, как будто это не бутерброд, а деликатес.
Я сижу напротив, ем свой. Но тут раздаётся резкий звонок в дверь. Вика вздрагивает, глаза
становятся круглыми, бутерброд падает на стол, и она шустро ныряет под него, прижимая
Потапыча к груди.
— Вика, всё нормально, — охреневаю от ее реакции.
Чёрт, что делать? Вытаскивать её или дверь открывать? Вдруг горе-родители явились?
Кулаки чешутся так, что я уже представляю, как вмажу Сёме по морде за то, что дочь бросили.
Но она сидит под столом, дрожит, и я не знаю, как её успокоить. Если это брат, он пожалеет,
что вообще родился.
— Всё нормально, я пойду открою дверь, я ты будь тут, — хотя сам не верю, что все у меня
хорошо.
Ладно, иду к двери, надеясь, что это всё-таки брат, и я смогу выдать ему всё, что
накопилось.
Открываю и вот он, Лёха, стоит, как привидение. Сонный, в солнечных очках, хотя на улице
пасмурно, футболка мятая, волосы торчат, как у пугала. В руке держит докторский чемоданчик,
старый, потёртый, с которым он таскается двадцать четыре на семь,потому что мы вечно
встреваем куда-то. Снимает очки, а под ними глаза красные, как у вампира после ночной смены.
— Ты трезвый? — спрашиваю я, прищурившись.