Я прижимаю её к себе ещё крепче, вдыхая аромат мокрых волос, смешанный с запахом её кожи, и
чувствую, как внутри всё окончательно встаёт на свои места. Я смотрю на неё — расслабленную,
доверяющую мне целиком и полностью — и в голове вдруг вспыхивает чёткая, как выстрел, мысль:
мне никогда ни с кем не было так хорошо.
Я перепробовал в этой жизни разное, видел разных женщин, но такого всепоглощающего кайфа,
такой животной и одновременно духовной тяги не чувствовал никогда. Гуля… она особенная. В
ней нет этой напускной стервозности или фальши. Она настоящая. В ней удивительным образом
уживается эта мягкая, обволакивающая женственность и стальной стержень, который проявился в
самые страшные минуты. Она умеет молчать, когда мне это нужно, и умеет поддержать так, что я
снова чувствую себя способным свернуть горы.
Я вдруг понимаю, что за всю свою кочевую жизнь спасателя мне никогда так сильно не хотелось
домой. Раньше дом был просто местом, где можно скинуть ботинки и упасть на кровать. Теперь
это — она. Её смех в коридоре, её забота о Вике, даже то, как она хмурится, когда о чём-то
задумывается. Она стала моим личным убежищем, моим тылом.
Глядя на то, как она прикрывает глаза от удовольствия под моими руками, я внезапно осознаю
— я ведь люблю её. По-настоящему. Глубоко и безнадежно врос в неё корнями. Это осознание
обжигает не хуже кипятка в душе, но я молчу. Рано ещё. Не хочу спугнуть это хрупкое счастье,
которое мы только-только выгрызли у судьбы. Я просто целую её в висок, обещая себе мысленно,
что теперь за неё и за мелкую я точно порву любого.
— Миш… ты чего? — шепчет она, чувствуя мой пристальный взгляд.
— Ничего, родная, — хриплю я, сильнее притискивая её к себе. — Просто хорошо. Очень хорошо.
Я иду рядом с Мишей по стерильно-белому коридору отделения онкологии. Моя ладонь в его руке
и мне кажется, если я отпущу, этот хрупкий мир, который мы с трудом склеили из осколков,
снова рассыплется.
Другой рукой я держу Вику. Малышка сегодня удивительно тихая, серьезная, она не
капризничает и не просится на ручки, будто тонкая интуиция ребенка подсказывает ей: сегодня
она — главная. Сегодня от неё зависит чья-то жизнь.
— Мы просто немножко поможем одной девочке, котенок, — шептала я ей всё утро, собирая её
вещи. — Ты сладко поспишь, как в тихий час, а когда проснешься, мы все вместе поедем есть
самое большое клубничное мороженое.
Миша внешне спокоен. На лице его привычная маска спасателя, который видел сотни трагедий.
Но я чувствую, как под кожей его предплечья натянуты жилы. Для него, привыкшего вытаскивать
людей из ревущего пламени и разгребать бетонные завалы голыми руками, этот «тихий»,
медикаментозный подвиг в стерильной тишине дается, кажется, сложнее всего. Здесь нельзя
ударить наотмашь, нельзя снести преграду — здесь нужно просто довериться и ждать.
Нас подводят к широкому смотровому окну. За двойным стеклом, в изолированном боксе, залитом
мягким светом, сидит она. Лаура.
Я невольно сглатываю комок в горле. Она кажется совсем крошечной, почти прозрачной на фоне
огромной медицинской кровати. Тонкие запястья в катетерах, густые темные волосы, которые
кажутся слишком тяжелыми для её бледного, фарфорового лица. Но больше всего меня прошибают
её глаза.
Огромные, бездонные, в них плещется такая концентрация боли и надежды, что становится
трудно дышать. В этой хрупкой восемнадцатилетней девушке, почти ребенке, чувствуется такая
железная, недетская решимость, что у меня перехватывает дыхание.
Она смотрит прямо на нас. Долго, не мигая. Её взгляд задерживается на розовых щечках Вики,
потом медленно переходит на меня и замирает на Мише.
Лаура не может говорить, между нами вакуум и системы фильтрации, но её глаза кричат
«спасибо». Это самый громкий, самый пронзительный звук, который я когда-либо слышала в своей
жизни. Это звук спасенной души.
Медсестра в голубом халате мягко касается плеча Вики.