Это не просто безответственность — это преступление. Оставить такую крошку одну… она же
мелкая, шустрая, вечно лезет куда не надо, но такая родная, что сердце щемит.
— Дя-дя Миса, я хочу кусать, — шепчет она, — Макавоны с сы-ы-лом! Хлеб твелдый, а больсе
ничего нет. — Тараторит, как пулемёт. — Мы с Потапычем давно не ели.
Беру её на руки, она лёгкая, как котёнок, цепляется за мою куртку. Пахнет пылью и чем-то
кислым, но я прижимаю её крепче. Выкидываю протухшее одеяло и закутываю ее в свою куртку.
— Дядя Миша заберёт тебя. Поедем ко мне, поедим, что захочешь.
Она кивает, зарываясь носом в мою куртку, и пищит:
— А мама? Папа? Они не будут лугаца? Они зе пидут, а миня нет… — и я качаю головой. Врать
не хочу, но что сказать? Что её родители — конченые алкаши, которые бросили её в этом сарае?
— Они… заняты, — выдавливаю я. — А мы с тобой — команда. Как Маша и Медведь, поняла? Ты —
Маша, я — твой медведь.
— Ми-ска! — хихикает она, тыча мне в щёку. — Колю-учий! Как ёзик! А у тебя есть зена? Чтоб
косички делала! А то мои исполтились узе. — Показывает на свои колтуны и морщит нос
расстроенно.
— Ах-ха-ха! Косичек не обещаю, не умею.
Я ржу. Жена? Да у меня в жизни только работа сутками и одиночество. Сажаю Вику на заднее
сидение, ремнем пристегиваю, проверяю, что бы крепко держал, укутываю своей курткой — она ей
до пят, но хоть согреет. Она вертится, как юла:
— Дя-дя Мис, Потапыч упал, я без ниво нимагу, дай! — поднимаю игрушку с земли, отряхиваю,
подаю ей страшного медведя в ручонки. — Шпасиба! – улыбается так искренне… что… сердце
проваливается куда-то в живот.
Дома… пожрать у меня, конечно, нечего. Я там не был две недели. Волшебной палочки у меня
нет и забить холодильник я никак не успею.
А у меня в машине голодная кнопка. У которой живот урчит, как у взрослого мужика.
Сколько она не ела? День — два? Или больше?
От этих мыслей на меня вновь злость накатывает! Сжимаю пальцами оплетку руля до хруста и
успокаиваюсь тут же. В зеркале заднего вида вижу малышку: обнимает своего драного Потапыча,
колтуны на голове торчат в беспорядке. Спит, свернувшись калачиком, ресницы подрагивают. Вид
у неё – будто через войну прошла, но всё равно милая, зараза. Сердце щемит, но я тут же
вспоминаю Семёна с Галей. Мрази. Бросить ребёнка в том сарае, голодную, босую? Да я бы их…
Ладно, хватит. Надо думать, что делать с Викой.
Гляжу на дорогу, хаос и круговерть: за что хвататься и что вообще делать?