Не откликается.
Не особенно обнадеживаясь, поднимаю руку и смотрю на длину собственного окровавленного когтя. Судя по всему, я пробил глазницу и дотянулся до мозга. Вверх, направо — лобная доля. Плохо. Но ещё соображаю. Неужели этого хватило, чтобы он сдох?
Меня на несколько секунд пробивает страх за собственный разум. Отстраняю Ри, пытаюсь подняться. Меня мутит и шатает. Ри ныряет мне под руку, помогая удержаться.
— Это же ты? Ренс? — она умоляюще заглядывает мне в глаза, точнее в один глаз. Второй все еще не работает. — Это ты? Ты?
Огромные голубые глаза мокры от слез. Страх растворяется, как только я смотрю на нее. Она стоила того. Она — будущее.
— Я, — наконец, подтверждаю, кривясь. — Он не успел… порезать?
Язык ворочается плохо.
С облегчением всхлипывая, Ри отрицательно мотает головой. Я опираюсь на ее плечи, случайно зажимая несколько прядей растрепавшихся длинных волос.
Мне так нравятся ее волосы — золотистые как пылинки, что танцевали в луче света под лестницей.
Мы медленно ковыляем из сада. По пути намеренно давлю несколько роз. Брат по-прежнему не подает признаков существования, а ведь он ненавидит, когда трогают его цветы.
Не радуюсь, радоваться рано… Оценить положение можно будет только через часы, дни, а то и месяцы. Сейчас голова звенит как колокол, в который нещадно бьют.
— Спроси меня, Ри… — с трудом говорю. — О чем-нибудь. Надо оценить… Я еще в своем уме или уже нет…
— Что ты… — она то и дело шмыгает носом, не зная, что спросить. — Скажи, чего ты хочешь… больше всего?
Несколько секунд формулирую.
— Больше всего… Хочу сжечь этот сад. И спать с тобой… каждую ночь. Я хочу от тебя детей.
В ответ Ри смотрит на меня с изумлением, а затем — улыбается. Все еще настороженно, но уже с надеждой.
Закат набирает краски, широкими мазками проявляя на парящих в глади неба облаках нежно-розовый, ярко-алый, насыщенно-сизый.
Красиво…
Я ведь терпеть не могу белый.
Через месяц и не только
Я сижу в кабинете Ингренса, забравшись в кресло вместе с ногами, и смотрю как он работает. Точнее, не просто смотрю, а рисую. В тишине раздается только шелест бумаг, жесткий прочерк его ручки и мягкий скрип моего карандаша. На моих пальцах золотятся настоящие драконьи когти, я уже могу выпускать их почти без страха, но летать все еще побаиваюсь. Боязнь не проходит мгновенно. Я стараюсь делать по маленькому шажку каждый день. Ингренс не прикасался ко мне весь месяц, он хочет быть полностью уверенным в том, что брат исчез и внезапно не проявится. Мне поначалу тоже было не по себе. Первую неделю я при малейшем подозрении вскидывала глаза, пытаясь распознать во взгляде Ингренса то застывшее гробовое море и невольно ждала от него пугающее: «Прелесть…». Сейчас этот страх тоже почти прошел. Почти…