— Тогда я слишком устал от себя, Ри, — так он сказал.
Я тоже устала.
Солнце гладит щеки ласково, нежно. Я с трудом поднимаюсь, как старуха волочусь по поляне, присев на корточки, срываю несколько красных созревших ягод, что растут россыпью. Закидываю в рот, на ходу небрежно отрывая зеленые плодоножки. Они не хотят отрываться, и мои пальцы быстро окрашиваются липким алым соком, а нос заполняется сладким многообещающим ароматом. Я хочу что-то почувствовать, какой-то вкус, хоть ложку радости. Сколько ягод надо съесть, чтобы стать счастливой? Порой я задаю себе глупые вопросы и надеюсь на глупые вещи.
Я опять чувствую его присутствие, как он смотрит на меня. Не знаю, схожу ли я с ума или Ингренс действительно выпил зелье призрачной тени. А вдруг я настолько хочу этого, что придумываю собственные ощущения? Я не могу это проверить, могу только предполагать. Это терзает сильнее любой пытки.
— Ренс, ты здесь? Если ты здесь, заговори со мной, — говорю вслух, и, замерев, жду ответа.
В ответ только смеется ветер.
Замолкаю. Интересно, он будет праздновать? Шестьсот двадцать пять… Шесть плюс два плюс пять будет тринадцать. Один плюс три — четыре.
Четыре.
Ингренс женился на мне сорок четыре раза. Я загадываю, что совпадение четверок что-то значит. Сорок четыре прокола, сорок четыре дня, сорок четыре однодневные клятвы, которые мы произносили друг перед другом. Затем с каким-то злорадным удовольствием топчу поляну, малодушно мстя ягодам за то, что ничего не чувствую. Сейчас насыщения и удовольствия нет, как нет и вкуса. Я больше не ощущаю сладости, а в погожий летний день вспоминаю горячий поцелуй в холодной нише. Больше всего на свете я хочу отмотать дни, чтобы вернуться туда. Каждый день хочу отмотать, но время мне никто не возвращает. Я не могу и обратного — прокрутить стрелки часов вперёд до хорошего момента. Это кажется несправедливым.
Не знаю, что могу отдать за возможность попробовать с начала. Все, наверное. А что у меня есть? Да ничего… Руки, ноги.
Вот ногу отдам? Потом без ноги жить ведь ой как нелегко… И я представляю, что отдаю ногу за еще один шанс с Ингренсом. Разум кривится, но сердце согласно и на эту цену.
Порой я думаю очень крамольные вещи: а могу ли я отдать за Ингренса жизнь мамы?
Жизнь отца? Свою?
Иногда я сама себе отвечаю гордое «нет!».
Иногда унизительное «да».
Глупые вопросы, знаю. И ответы тоже глупые. Их жизни мне не принадлежат, только одна маленькая своя. Он мог убить меня, но я и так умираю без него. Смысл так мучиться?
С этой мыслью я бреду к дому.
Сдаюсь. Сейчас я зайду и потребую, чтобы меня доставили в столицу. А если откажут, пойду пешком. Нет у меня никакой гордости… Может и есть, но она больше не важна…