— Нет, папа, — терпеливо говорю, делая вид, что не замечаю его маневра. — Пристройка предназначена для хозяйственных нужд, сейчас покажу.
Сбегаю в комнату, чтобы принести эскизы и точнее объяснить идею. Папа хмурит брови, но рисунки листает серьезно, я комментирую, перекрикивая грохот — рабочие скидывают вниз старую черепицу. Постепенно отец увлекается, и мы обсуждаем эскизы так активно, будто пристройка для нас первостепенная из задач. Когда на одном из эскизов обнаруживается фигура Ингренса, я постепенно замолкаю — помню, как пририсовала его в один из этих последних двадцати девяти дней, а может в одну из ночей, мечтая, чтобы он оказался здесь, сейчас. Умирая без него.
Отец глядит на эскиз недолго, затем быстро убирает его вниз, но все уже кончено — мы сбились с мыслей. Это легко — Ингренс заслоняет все даже через месяц. После посещения белого сада, мы почти не говорили, только встречались еще десять раз для смешивания крови. После нас с почетом отпустили. Был банкет, официальные объявления, благодарности, пожимания рук… Типичное празднование окончания успешного контракта. Теперь мы стараемся о нем не говорить. Совсем. Ни родители, ни я. Не то, что не можем… Мы не знаем, как о нем разговаривать.
И сейчас вместе с отцом мы неловко молчим, усиленно наблюдая за копошащимися на крыше шумными рабочими. К счастью, они издают много шума: все время что-то грохочет, падает, звучат громкие окрики, крепкие словечки, а иногда рабочие даже поют. Это забавно, заставляет улыбаться.
— Не думай, что я не знал, — говорит вдруг отец, продолжая смотреть наверх. Он бросает на меня пронзительный взгляд, и тут же отводит глаза, будто боится смотреть на меня слишком долго. — Знал, но… Что я мог сделать? Только ходить за тобой, стоять около дверей как верная собачонка, молчать, смотреть, как ты вязнешь, вязнешь… И ничего не сделать.
Я тоже опускаю глаза, гляжу себе под ноги, на обломки старых камней. В горле опять застревает ненавистный шершавый комок, который никак не проглотить. Я невольно вспоминаю первые дни, когда мы с Ингренсом прятались от него во всех нишах замка и целовались. В груди опять длинно затягивается боль.
— До сих пор не могу простить себя… — отец медленно потирает в ладонях камешек, и тот осыпается рыжей пылью. — Я оторвал тебе коготь, а он отнесся к тебе бережно. Он! Бережнее меня!
Несколько слов вызывают во мне целую бурю, поднимающуюся с места, где еще недавно было сердце, а сейчас лишь горстка пепла. Отец продолжает говорить, а я вспоминаю Ингренса, который помогал снимать мне когти.