Ингренс вопросительно поднял голову. Первый советник, который все еще был в кабинете, повернул на меня крючковатый нос.
— Леди Кларисса, — сдержанно произнес он, склонив голову.
— Леди Кларисса… — многообещающе мурлыкнул Ингренс, неторопливо поднимаясь из-за стола. — Ризин, оставь нас.
Ризин молча попятился, Ингренс молча обогнул стол. Когда хлопнула дверь, я не успела ничего сказать, как оказалась прижата к его груди с одной стороны, и к двери — с другой.
— Моя леди немедленно желает… чего? — спросил в губы вкрадчивый голос.
Если честно, когда я бежала, то я хотела спросить, почему он отказался от прокола, но, когда Ингренс оказался так близко — все мои вопросы испарились, показавшись грубыми, неважными, ненужными, неправильными. Единственным ответом стало:
— Просто… соскучилась.
Скажет, что глупо? На мгновение я испугалась, что он не поймет, ухмыльнется, фыркнет, что я отвлекаю короля от важных государственных дел.
Но уголок его рта пополз в улыбке, а следующий поцелуй оказался нежнее, слаще и головокружительнее самого первого. Замерев у двери, мы целовались так упоенно долго, будто не виделись сотню лет. Отвлекло нас только деликатное предупреждение Агарта из-за двери.
— Отец леди движется сюда.
Ингренс оторвался от моих губ. Заблестевший азартом взгляд быстро и весело зыркнул назад, затем на дверь.
— Беги. До скорой встречи, — шепнул, распахнул дверь, и Агарт мигом втолкнул меня в очередной скрытый ход.
Давясь смехом, я устремилась за Агартом. Куда? Все равно. У меня было обещание встречи.
В следующие несколько дней моя жизнь стала напоминать игру в прятки. Официально дни выглядели как торжественные белые залы: этикет, гости, платья, репетиции церемоний, беседы с родителями, раскланивания с гостями, чинные неспешные прогулки… Символом неофициальной части жизни стали тайные ходы замка. В их темных коридорах вовсю бурлила жизнь. Оттуда могла протянуться цепкая белая рука, затянуть меня в скрытую нишу и бесконечно сладко целовать там, зажимая у стены, а затем — зацелованную и счастливую — вытолкнуть наружу. «Леди, на минуточку», — повелительно говорил серебряный голос, и через мгновение его обладатель шептал мне на ухо изощренно-возбуждающее обещание на вечер, после которого я изнывала от ожидания.
Тайная жизнь оказалась настолько сладка, что мне не хотелось развеивать ее сложными насущными вопросами. Не хотелось думать, что будет дальше, спрашивать о неприятном, выяснять отношения с отцом. Папа тоже не желал ничего понимать, продолжая вести себя так, будто ослеп и оглох, настойчиво сопровождал меня по замку, настороженно держал караул около моей двери по утрам и вечерам, не оставлял нас с Ингренсом наедине больше, чем на минуту. Сам того не желая, отец стимулировал нас на захватывающую игру, и мы единогласно приняли ее правила. Мы стали вести себя как два подростка — прятались, хихикали, выхватывали редкие — и от того еще более бесценные минуты наедине, испытывая жалящее возбуждение от игры и единение — потому что играли в нее вместе.