Пещерный кот раскинул свои лапы чуть дальше, у самой туши своей так и не состоявшейся рогатой добычи. Если эту трёхсоткилограммовую гору чёрных литых мышц и первобытной ярости вообще можно назвать котом без риска нанести глубокое оскорбление всем домашним пушистикам Земли. Гладкая тёмная шерсть хищника в синеватом свете пещерного мха почти сливалась с провалами теней, но свежая кровь на его широкой груди и приоткрытой пасти блестела густо и маслянисто. Передо мной лежали две мёртвые туши, источающие густой, безошибочно узнаваемый запах свежей бойни, и эти запахи служили самым доходчивым объяснением того, почему мне прямо сейчас следовало двигаться максимально быстро, тихо и без малейшей склонности к философским размышлениям.
К моему великому сожалению, именно с бесполезной философией у меня в последнее время всё обстояло подозрительно хорошо. А вот с умением действовать тихо и быстро дела обстояли ровно так, как позволяли рабские кандалы.
Я присел на корточки возле поверженного мохоеда, привычным движением нащупал спрятанный в перстне нож и уже собирался приступить к грубой, торопливой разделке, когда в мою голову наконец-то постучалась здравая мысль. Разделать добычу? Прямо здесь и сейчас? В этом тёмном глухом штреке, сидя между двумя остывающими трупами, на участке выработки, куда в любую секунду может сунуться патрульный кинокефал со своим чадящим факелом? Поистине, Ваня, ты генерируешь отличные идеи, выбирая для них самое подходящее место и время.
Местные трупы, полностью игнорируя привычные мне игровые условности, совершенно не собирались исчезать в воздухе. Они не рассыпались снопом светящихся пикселей, не оставляли после себя аккуратный мешочек с лутом в виде пары клыков, шкуры и трёх кусков отборного мяса, не превращались в удобные иконки инвентаря с лаконичной подписью про свежее филе. Нет, они лежали здесь со всей своей натуральной физиологией. С вывалившимися языками, жёсткой шерстью, сгустками сворачивающейся крови, тяжёлым запахом распоротых внутренностей и всей той неприглядной правдой смерти, которую современный городской житель видит исключительно в документальных фильмах или в мясном отделе супермаркета. Правда, в супермаркете эта реальность уже заботливо нарублена на стейки, упакована в пластик и лишена мёртвой морды с остекленевшими, укоризненно смотрящими глазами.
Я ожидал приступа тошноты, но мой желудок отреагировал на эту скотобойню на удивление вяло. Не стану утверждать, будто вид двух свежих туш пробудил во мне эстетические восторги, однако и привычного отвращения я не почувствовал. Присутствовала лишь глухая бытовая брезгливость, многократно усиленная медным запахом крови и спёртым воздухом тоннеля. В этих старых цвергских ходах любое дыхание долго висело прямо перед лицом и совершенно не торопилось растворяться во мраке. Движение воздуха здесь, конечно, присутствовало, иначе наша бригада давно бы задохнулась от собственных испарений и угольной пыли, но назвать это слабое дуновение полноценным сквозняком мог бы только безумец с крайне плохими отношениями с реальностью.