Валентина села напротив. На столе её стопка тетрадей, шестой «А», диктант; красная ручка лежала поверх стопки колпачком к окну. У неё это «школа закрыта»: когда красная ручка не в руке, школы за столом нет.
— Артур обещал к обеду, — сказал я.
— Бэла с ним поедет?
— Она в Курске на проверке давления. Врача она пять лет не пропускает. Думаю, да.
— Это хорошо, что не пропускает. — Валентина помолчала, повернула стакан в ладонях. — Паш. Я тебя в августе видела меньше, чем в апреле.
— Знаю.
— Это не упрёк за август. Это чтобы ты в сентябре имел в виду. В сентябре, я так понимаю, будет ещё меньше.
— Имею в виду. В сентябре — да, меньше. Семинар.
— Двадцатого?
— Четырнадцатого, двадцатого или двадцать пятого. Дымов уточнит сегодня. Скорее двадцатого.
— Хорошо.
Не «понятно», не «нормально». «Хорошо» у Валентины — отдельный регистр: она его произносит, когда услышала и не хочет уточнять.
Я допил чай, поднялся. Орден в коробке, в верхнем ящике письменного стола; надену в день семинара, не раньше. Пиджак серый, обычный. В сенях натянул сапоги — тулуп пока не нужен, август сухой и тёплый.
— К ужину? — спросила Валентина из кухни.
— Если ничего по Дымову — да. Если позвонит — после семи.
— Принято.
Это её слово я взял у неё и носил уже шесть лет; иногда вспоминал, что оно — её, не моё.
Вышел.
УАЗик у крыльца сторож завёл за десять минут до меня; правило держали с прошлого октября, после первых заморозков. Семёныч сказал тогда, что аккумулятор привыкает к стабильной нагрузке. Что у него «привыкает» означает, я не уточнял: Семёныч в моторах разбирается так же, как в коровьих болезнях, то есть лучше большинства.
До правления две минуты. В августе, когда пыль на дороге выше колена, ехал. Деревня по обе стороны: крыши, дымы, у Кузьмичёвых на крыльце два ведра с мокрой белой тканью: Тамара по утрам полоскала, так заведено лет тридцать, и Кузьмич, проходя мимо вёдер, всегда задерживал шаг на полсекунды.
В правлении пахло керосиновой грелкой. Не для тепла, для запаха. Тётя Вера ставила её и в августе: «грелка — это контора», а контора пахнет грелкой. Я с её определением конторы давно перестал спорить.
Кузьмич уже сидел в моём кабинете. У окна, своё место. Кепка на коленях, козырьком вбок: это у него «сижу спокойно, новостей нет». В руке не папка, а лист в четвертушку: ведомость по третьей сменной бригаде, я узнал по верхнему углу.
— Доброе утро, Кузьмич. Кофе будешь?
— Если варёный есть — буду. — Кузьмич отложил ведомость на край стола. — Ты, Палваслич, знаешь моё. Чай родной, кофе гостевой. Но раз у тебя гостевой на полке стоит — что ж ему пропадать.