Блокнот тот же, четвёртый по счёту. Открыл на последней заполненной странице. Двадцать седьмое августа, среда, после звонка Дымова с четырьмя пунктами. Одна строка моим карандашным почерком, без подчёркивания:
Подготовиться.
Я её перечитал. Утро её не отменило.
Перевернул страницу. Сегодня структура. Не план речи; план будет завтра, после Артура и финальной таблицы Зинаиды. Сегодня скелет: что сказать, если бы пришлось говорить через полчаса.
Цифры за шесть лет я знал по памяти — не заучивал, они проходили через мои руки каждый отчётный квартал. Шесть строк по карандашному столбцу:
— Восемнадцать. Двадцать два. Двадцать восемь. Тридцать один. Тридцать два. Тридцать два.
Среднее по «Рассвету» с семьдесят восьмого по нынешнюю уборку. По шестому полю рекорд Кузьмича, тридцать семь; но это не для зала, это для своих. Для зала среднее. Среднее труднее. Среднее — это про всё хозяйство.
Поставил точку.
— Доброе.
В дверь, не стуча, заглянула Валентина. В старом синем школьном жакете с пуговицами в три тона; дома утром то же, что в зимней школе.
— Доброе. Катя встала?
— Спит ещё. Будить в семь сорок. — Валентина задержалась в дверях, оглядела кабинет — лампу, открытый блокнот, мою руку на странице. — Чай налит, остывает. Идёшь, или тебе ещё с цифрами посидеть?
— Иду. — Я закрыл блокнот, не отметив строчку.
Не от спешки — у меня было ещё двадцать минут до планёрки. От правила: страницу с шестью числами не оставлять открытой даже Валентине. Не потому что секрет, а потому что на эту страницу ляжет многое в ближайшие три недели, и я не хотел, чтобы кто-то, даже она, успел подумать, что страница уже готова.
На кухне клеёнка в мелкий цветок — та же, шестой год; Валентина пятый раз обещала поменять к Новому году. Хлеб со вчерашнего, масло Антонины желтее магазинного на полтона, чай в гранёном стакане с подстаканником. Подстаканник наш, домашний, простой, без герба, не как у Сухорукова в райкоме. Сухоруков в районе ещё; уйдёт в ноябре.
Сел. Взял хлеб.
— У Кати сегодня литературное собрание после уроков, — сказала Валентина, наливая себе чая. — Она вчера хотела тебе сказать, да ты поздно был. Платонов. По хрестоматии, рассказы.
— Не «Чевенгур», стало быть.
— Откуда тебе «Чевенгур»? — Валентина посмотрела на меня поверх стакана; не подозрительно — с тем интересом, с каким учитель ловит ученика на знании сверх программы.
— Слышал краем. — Я взял масло. — Платонов — это хорошо. Платонова в школе мало кто решается давать.
«Чевенгур» в «Новом мире» выйдет в декабре, если я помню правильно; и Катя узнает раньше большинства учительниц в районе. От Кати это нормально. От меня — не вслух.