В ней горел тот же огонь: она держала меня за руки — и её пальцы были горячи, а в глазах плыл багровый туман, как у некроманта в трансе. Я смотрел, как пылает её лицо, и думал: а ведь не факт, что такое когда-то было, не факт. Сложение сил, помимо прочего… какой-то странный, очень странный обряд…
Но не получилось додумать.
На Карле было тёмно-зелёное платьице по моде, заведённой в войну, коротенькое, выше лодыжек, со шнуровкой спереди, очень простое — и она начала его расшнуровывать, дрожащими пальцами, пожирая меня глазами. Все мои дурные предосторожности потеряли смысл — я стал ей помогать, и мои пальцы тоже дрожали.
Эти шнуровки придумал какой-то адский прихвостень. Они страшно осложняют жизнь. И пуговиц на платьях аристократок тоже многовато.
А Дар внутри меня горел, как в жерле вулкана.
— Мы друг друга не сожжём? — спросила Карла, чуть усмехнувшись.
— Не должны, — сказал я. — Не в том беда… Карла, у меня ведь опыта… не то чтобы много… и не то, чтобы очень…
— Ты ж не кавалергард! — прыснула Карла и сдёрнула рубашку.
Я могу поклясться: Дар сиял сквозь неё, как огонь горящей свечи сквозь воск. Она жгла меня, меня трясло от страсти, но я не мог даже поцеловать её, фарфоровый болван, и страшно боялся, что мы сейчас сгоряча всё испортим.
— Девицам бывает больно начинать, — сказал я.
Карла сунула мне под нос тысячу раз располосованную руку с отсечённым мизинцем:
— Ты что, болью хочешь меня напугать, что ли?
И я делал что мог — а мог её только обнимать, её, дивно живую, дивно уязвимую, руками из костей и металла, сделанными для оружия, для того, чтобы ломать арматуру и крушить кирпичную кладку — не для объятий, не для всех этих живых человеческих ласк — но именно это ей и нравилось — мои искусственные руки, металл и кости.
Карла обращалась с моим искусственным телом, как со своим собственным инструментом или оружием, нестерпимо, смешно и трогательно. Она меня чувствовала так, будто сама меня поднимала, — а в какой-то степени это так и было — поэтому не смущалась ни секунды. Она знала, что делать, — но и я знал, по крайней мере, чувствовал, что делать, — потому позволил ей всё, что в её голову придёт. Разве что ругал про себя последними словам свою красивую маску, тупую фарфоровую миску на месте когда-то живого лица, исключающую целый вагон милых нежностей, которых мне хотелось безумно, но которые стали навсегда технически невозможны.
Зато моё неуклюжее, хоть и сильное новое тело нравилось Карле, просто восхищало, до белокалильного жара, до совершенно безудержной страсти. И эта маска, и руки… и всё прочее, что было сделано у фарфоровых бойцов последнего поколения по исправленному Карлой проекту. И если мне казалось, что всё это фантастический сон, то Карла попросту дорвалась до прикосновений, до объятий, до близкого, близкого, предельно близкого… Разрешила себе.