Лю кивнул:
— Хорошо.
Танеев поднял руку:
— Четыре стихии — концепция скорее даосская. Но в китайской традиции пять элементов: дерево, огонь, земля, металл, вода. Почему четыре, а не пять?
Я был готов к этому вопросу. Готовился к нему специально.
— Мы объединили обе концепции. Четыре стихии связаны с самоцветами — это язык артефакторики, который понятен обеим культурам. Но артефактные контуры, нанесённые на чешуйки, включают все пять элементов китайской системы: металл, дерево, огонь, земля, вода. Постамент артефакта будет его частью, мы выполним его из палисандра. Это синтез двух традиций, а не замена одной другой.
Толстой из Академии художеств обратился к отцу:
— Василий Фридрихович, вы — грандмастер восьмого ранга. Но работа такого масштаба, с такой плотностью артефактных контуров, предполагает скорее девятый. Справитесь?
Отец улыбнулся.
— Я отвечаю за концепцию и ключевые этапы работы, но не за весь проект в одиночку. У нас команда из пятнадцати специалистов, включая мастеров высших рангов. Кроме того, — он позволил себе тень улыбки, — быть может, к завершению проекта я успею повысить ранг.
Толстой усмехнулся:
— Амбициозно, Василий Фридрихович…
— Вопросов больше нет. Благодарим вас, господин Фаберже.
Отец поклонился комиссии. Холмский бережно убрал макет в кейс, и мы вернулись на свои места.
Холмский наклонился ко мне и прошептал:
— Кажется, всё отлично, Александр Васильевич…
Оболенский поднялся.
— Благодарим всех участников за выступления и детально подготовленные проекты. Комиссия удаляется на совещание. Решение будет объявлено сегодня в восемнадцать ноль-ноль. Для участников конкурса и их помощников будет организован обед.
Семеро членов комиссии поднялись и вышли через боковую дверь. Зрители начали перешёптываться.
Итак, мы сделали всё, что могли. Даже придирчивый Лю Вэньцзе кивнул, причём дважды. Танеев назвал решение интересным. Оболенский толком не нашёл, к чему придраться.
Теперь всё решит комиссия. А нам оставалось только ждать.
Ждать я умел. Полтора века практики, как никак.
После весьма обильного обеда в назначенное время участников конкурса проводили в один из парадных залов — восемьсот квадратных метров имперского величия, предназначенного для того, чтобы каждый входящий почувствовал себя ничтожеством.
Высокие потолки, мраморные колонны, позолоченная лепнина, хрустальные люстры на десятки ламп каждая. Окна выходили на Неву — за стёклами уже сгущались февральские сумерки, и огни набережной отражались в свинцовой воде. Паркет был натёрт до такого блеска, что в него можно было смотреться, как в зеркало.