—…Я рада, что ты наконец начинаешь осознавать всю свою непроходимую дремучесть, но что ты сделал…? — Она стояла рядом, глазея на уродливую кучу в которую превратилась Марика, а та барахталась в золе и обожжённых обломка и тонким голосом вопила.
— Кожеплетение Полночь, — я указал ей на книгу лежавшую неподалеку. — Кожеплетение.
Она поняла меня и трактат утонул в объятиях теней. Впитавшись в пол. Полночь оглянулась назад, где в обгорелом проеме все так же топталась троица мертвецов, не решаясь войти, их ужасная хозяйка была в шоке, катаясь по полу и просто не дала такого приказа. А я морщась от боли в сломанной руки доставал отмычки из каблука.
—…Я думаю, тебе стоит поторопиться…
Ее голос был мягким, как дыханье ветра.
— Люблю, — сказал я, глядя на пятно из мрака рядом со мной, — когда ты твердишь мне про то, что я и так знаю.
—…Я оказываю моральную поддержку…
— Нет, сейчас ты ведешь себя как надоедливая стерва.
—…Ну, и это тоже…
Я усмехнулся ковыряясь отмычками в замке, ее вечный сарказм действовал на меня как успокоительное, возвращая трезвость мыслей. Если кандалы с левой руки я снял за пару мгновений, то вот с правой вышла заминка. Эта кровожадная тварь сломала мне руку. И я шипел от боли и кривился, пытаясь открыть замок. Кроме того, у меня похоже и ребра тоже были сломаны и отбиты все внутренности. Я не мог вдохнуть глубоко и дышал мелкими рывками. Но вот спустя еще пару мгновений кандалы щелкнули, и упали на землю. И я захлебнулся.
Захлебнулся в силе, что словно море было разлито вокруг.
Эти проклятые железяки пили силу, а я ходил в них почти трое суток. Но теперь, освободившись, опустошенный, я оказался посреди бушующего моря. Чудовища, что вырезали всю деревню превратив ее в кладбище, согнали уцелевших в часовню, а потом сожгли ее. Осквернили землю, и теперь, стоя на разоренной земле. В этой братской могиле. Ночью, когда око Всепожирающей в зените. Я оказался в месте силы своей богини. Где смерть пропитала все в округе, буквально витая в воздухе.
Покачнувшись словно пьяный, я ухватился за тумбу и тут же зашипел от боли, я забылся и ухватился сломанной рукой. Но это помогло, боль прострелила все тело, вернув способность мыслить. Я купался в силе, восстанавливая ее жадными глотками. Чувства обострились, словно лезвие клинка, а пульс громыхал, отдаваясь в висках барабаном в первобытном, яростном ритме.
Меня переполняла злость и ярость, что были разлиты вокруг. И я собирался дать им волю. Всего в десяти ярдах кипела схватка. Орали голодные твари, и кричали погибающие люди. Ревело пламя и словно возвышаясь над всем этим, был слышен черный хохот кровавых командиров, устроивших новый пир.