Айсвальд молчал долго. Потом тихо сказал:
— Ты нужна мне.
Марина подняла бровь.
— Это снова приказ?
— Это признание, — ответил Айсвальд. — И мне оно не нравится.
— Мне тоже, — честно сказала Марина. — Потому что теперь мне есть что терять.
Он шагнул ближе и взял её ладонь.
— Тогда будем терять вместе, — сказал он тихо.
Праздник был простой: горячий настой на камнях, хлеб, жирная похлёбка, смех в кухне, которую повар наконец перестал считать полем боя и начал считать своим королевством.
Айсвальд вышел в холл, и люди замерли, как в первый день. Только теперь замерли не от страха. От ожидания.
— Я объявляю, — сказал он ровно, — что поместье Айсвальда открывает лечебницу и школу для слуг и целителей. Любой, кто хочет учиться и работать — получит кров и дело.
Лин всхлипнула. Фин расправил плечи. Агата закатила глаза так, будто ей выдали ещё одну головную боль.
— И ещё, — добавил Айсвальд и посмотрел на Марину так, что у неё внутри всё сжалось. — Марина Коваль остаётся в этом доме не как служанка. Не как инструмент. А как мой выбор.
Тишина в холле была такой, что слышно было, как потрескивают кристаллы.
Марина сделала шаг вперёд — не ради красивой сцены. Ради того, чтобы не дать страху снова стать топливом.
— А вы, — сказала она, глядя на людей, — остаётесь живыми. Это условие.
Повар громко фыркнул:
— Вот это правильно!
Люди засмеялись. И смех был тёплым. Не “в столице”. По-северному: грубым, живым.
Позже, когда все разошлись, Айсвальд подошёл к ней у окна.
— Ты сказала “условие”, — тихо заметил он.
Марина пожала плечами.
— Мне нужен порядок.
— Мне тоже, — сказал Айсвальд. — Поэтому завтра мы подпишем бумаги. Не с Советом. С Севером. С деревней. С моим домом.
Марина посмотрела на него.
— А если Совет снова пришлёт людей?
Айсвальд чуть наклонил голову.
— Тогда мы встретим их не холодом, — сказал он. — А тем, что им не победить: людьми, которые умеют держаться вместе.
Марина улыбнулась краешком губ.
— И кипячёной водой.
Айсвальд хмыкнул.
— И кипячёной водой.
Он наклонился и поцеловал её — спокойно. Как будто это было не “на грани”, а часть жизни.
И дом снова не щёлкнул. Не взвыл. Не шевельнулся. Просто стоял — живой.
Письмо пришло через неделю. Не из столицы — из ниоткуда.
Грейм принёс конверт, и лицо у него было таким, будто он впервые за всю жизнь не знал, как держать бумагу.
— Марина… — сказал он тихо. — Это… странно.
Конверт был тонкий, белый, без печати. На нём — аккуратные буквы, знакомые до боли.
Марине Коваль. Хирургическое отделение. Срочно.
Марина замерла. У неё похолодели пальцы — но не от страха. От невозможного узнавания.