Раздался резкий, сухой щелчок затвора где-то справа, и голос, молодой, напряжённый до хрипоты:
— Стой! Руки вверх! С мотоцикла — долой!
Я замер, медленно поднял руки. Голос был незнакомый. Молодняк, новичок, наверное.
— Свои! — Крикнул я, не двигаясь с седла.
— Я сказал — долой! — голос дрогнул, из-под земли, видимо из «секрета», появилась голова. — А то стрелять буду!
— Ладно, — сказал я и начал медленно сползать с мотоцикла.
Слез в итоге без приключений, краем глаза отмечая что к одной голове тут же присоединилась вторая. Потом они вылезли — оказавшись двумя незнакомыми пацанами лет по восемнадцать, и меня, под конвоем, как настоящего шпиона, повели внутрь периметра, к ближайшему блиндажу.
Ладно там знакомые были, не пришлось ничего доказывать.
— Ванька? — переспросил один из «знакомцев».
— Ну да, сын мой, не видал? — Если Иван возвращался тем же путем что и я, он так же должен был появиться здесь, с этой стороны периметра.
— Не… Мы торчим тут вторые сутки безвылазно, так что через нас точно не проходил…
— Ладно, — сказал я мужикам, стараясь не думать о плохом. — проводите меня до штаба, а то кто-нибудь пристрелит еще ненароком, одежка-то у меня сам видишь…
Спорить мужики не стали, понимая что в таком виде сейчас на периметре, да и в самой станице, ходить опасно. Люди ждут нападения, а тут на тебе, целый фриц. Пришьют и фамилии не спросят.
В общем, дали мне сопровождающих, и минут через двадцать я уже подходил к штабу.
Дверь в блиндаж скрипнула, впуская меня. За столом, склонившись над разложенной картой, сидел один Твердохлебов. Лампочка под потолком отбрасывала на его изможденное лицо резкую тень. Услышав скрип, он поднял голову.
Его глаза, впалые от бессонницы, расширились, медленно скользнули по моей дырявой гимнастерке, по майорским погонам, по грязному, осунувшемуся лицу. Удивление в его взгляде быстро сменилось чем-то острым, настороженным.
Мы молча смотрели друг на друга.
— Ванька? — первым не выдержал я. — Вернулся?
Твердохлебов медленно, очень медленно откинулся на спинку стула. Его пальцы, лежавшие на карте, слегка пошевелились.
— Нет, — сказал он тихо, без интонации. — Не вернулся.
Мир рухнул. Просто, беззвучно, обвалился внутрь, оставив лишь звонкую пустоту. Я стоял, не чувствуя ног, и смотрел на его неподвижное лицо.
— Нет? — повторил я.
Твердохлебов уставился на меня с тем же каменным выражением.
— А что, должен был? — переспросил он.
Ноги совсем подкосились. Я плюхнулся на табурет у противоположной стены, не глядя, положил локти на стол, уткнул лицо в ладони. В ушах стоял гул. Образ сына, уезжающего на мотоцикле в рассвет, смешался с лицом Эдика в момент выстрела. Он ждал. Ждал моего сигнала. А я… я устроил шум? Достаточный ли? Или его накрыли еще в степи? Или он не доехал, сломался мотоцикл, наткнулся на засаду…