— Лучше всех! — бодро, хоть и с хрипотцой, откликнулся больной. — Это что там так шумело? Никак, ракету пригнал?
— Ага, махнул не глядя, — усмехнулся я, радуясь, что с Андреем всё нормально.
— Ваше высокоблагородие, нам-то куда? — не заходя в палатку, снаружи обозначился бородач.
— Погоди, — махнул я Андрюхе, показывая, чтобы не вставал.
— Готовьте машины. Лететь далеко, и чем быстрее мы отсюда отчалим, тем лучше. Немцы засуетились, как бы на нас не наткнулись…
— Разрешите выполнять, ваше высокоблагородие? — вытянулся бородач. В своей драной, замызганной форме, которую и формой-то назвать нельзя — одни лохмотья, в каких-то немыслимых лаптях собственного производства, он совсем не походил на офицера, а тем более лётчика. Но что-то в этом старом, почти забытом «разрешите выполнять» показалось мне до боли знакомым. Пытаясь вспомнить, где и как мог столкнуться с этим человеком, я прищурился, пристально изучая взглядом его небритую, испитую физиономию.
— Постой-ка… Нестеров?
Бородач кивнул, настороженно глядя на меня.
— Капитан Нестеров?
Снова осторожный кивок, в глазах — недоумение и тень.
— Мы встречались? — недоверчиво спросил он.
— Было дело. Но потом. Всё потом. Иди, готовь машины, и мою тоже посмотрите. Топливо там, масло проверьте. Ступай.
Бородач молча развернулся и рысцой, по-военному, рванул к стоянке самолётов.
— Высокоблагородие? — удивлённо вытаращился Андрей, когда я зашёл в палатку.
— Угу. Он самый и есть. Ваше высокоблагородие, так ко мне и обращайся. Забудешь — велю плетей всыпать.
— Ну-ка, ну-ка… Рассказывай давай! — попытавшись привстать на локтях, Андрей со стоном плюхнулся обратно. Выглядел он хоть и неплохо, румянец появился, но сил на подвиги ещё не было.
— Не сейчас, Андрюх. Тут говорильни не на один час, а времени у нас с гулькин хрен. Вот до станицы доберемся, там и поговорим. Ты пока с силами соберись, перетащим тебя в самолет, часа четыре — и дома.
— Серьёзно?
— Серьезней не бывает. Хоть сам пока не верю, но это потому что сглазить боюсь. А ты не дрейфь, путём всё будет.
— И ты тоже собирайся, не затягивай, — повернулся я к застывшей изваянием Росице.
Девушка, конечно, умела «держать лицо», но, услышав от меня приглашение, вся покраснела, разулыбалась так, что лицо преобразилось, и, не зная, как реагировать, смущенно выскочила из палатки.
А я на секунду представил, как буду объясняться с женой. Оно понятно, что ничего не было, но поди ж докажи? Не поверит ведь. Виду, может, и не покажет, только думать всё равно будет по-своему. Да ещё и этот бабий батальон… Плохо так говорить, но то, что часть местных разбежалась, нам даже на руку. Вес лишний, ну и вообще… Дикие они, напуганы до полусмерти… Наши-то не осознали ещё, что выбрались, стоят, в кучу сбились, настороженно по сторонам зыркают. О том, что им пришлось пережить, стараюсь не думать, но не получается. Мир вообще жесток, а с теми, кто слаб, — особенно. Нехорошо это, неправильно.