— Не было такого!
Его высокий, дрожащий и резкий голос бил по нервам. Каждое слово вытекало изо рта с влажным шипением и сочилось змеиным ядом. Он был и остался удавом.
— Было! И Асанали также подчинил. Но он оказался хитрее тебя.
— Был бы хитрее, не согласился бы на тот тендер, — закряхтел Заман. — Ради тебя это все устроил, чтоб он из семьи не ушел.
— Да лучше бы ушел! — мама забилась в истерике и я услышал громкий звон. Кажется, разбилось что-то тяжелое.
— Истеричка!
— Лучше бы мы развелись, еще когда я узнала про его токал и дочерей. Но из-за тебя, из-за твоего шантажа мы ничего не смогли сделать.
— И правильно, — выплюнул он. — Он был мне еще нужен здесь. Хотя я уже не был нужен ему. Говнюк. Пробился наверх благодаря мне и собирался кинуть. Ну ничего, я крепко держал его за горло, пока он не сдох.
— Деньги, деньги, деньги! Когда ты уже нажрешься, а? — столько ненависти в этих словах.
— А ты что, дурная, плохо живешь?
— Я бы все отдала, чтобы родиться в другой семье и у другого отца! Я могла бы жить лучше, счастливее. Если бы не ты!
Повернув голову, замечаю на лестнице бабушку. Она стоит, цепляясь за перила так крепко, будто от этого зависит вся ее оставшаяся жизнь. Ее пепельные бледное почти прозрачное лицо напряжено, губы сжаты в тонкую нитку, подбородок чуть дрожит, словно она сдерживает что-то — не то крик, не то молитву. Седые волосы ажеки выбились из-под платка. Её хрупкая фигура казалась совсем маленькой, а в глазах застыл мучительный испуг. Я знаю, как она устала от деда, хоть и не разу об этом не обмолвилась. Но он, как вампир, вытянул из нее всю жизнь и энергию, и я уверен, что она бы давно ушла от нее, но он держал ее рядом с собой, как держал всех нас.
— Ажека, — позвав ее, я подошел к ней и взял за руку, помогая спуститься.
— Балам, — сухими дрожащими пальцами она провела по моей щеке. — Я спала и проснулась от криков.
— Ты жила, как принцесса! Пока все голодали. Я тебе все дал! Неблагодарная дура! — взревел дед.
— А ты знаешь, как я живу последние тридцать пять лет? Ты же видел, что я не люблю его. Видел, как мне плохо. Знал про его токал! И ты ничего не сделал!
— Тебя послушать, я во всем виноват!
— Ну хватит! — бабушка молниеносно меняется в лице и сильно сжимает мою ладонь.
Дед, сидевший в кресле поворачивается к нам полубоком и его испещренное морщинами лицо выглядит как высохшая глиняная маска. Кривые обветренные губы подрагивают, а рука тянется к черной, лакированной трости.
— А, пришел, — недовольно бурчит дед. — Тоже сейчас начнет жаловаться, какой он несчастный.