— Он умер.
Это была первая смерть, которую я видел. Папа скончался в больнице, а дед на моих руках.
Какая ирония — умереть на руках внука, которого он никогда не жаловал. Теперь все встало на свои места и я понял, почему наша жизнь сложилась вот так, а не иначе. Более того, до меня, наконец, дошло, чем он держал папу и не разрешал им с мамой разводиться.
Слабость. Она везде и во всех нас. Мой отец, несмотря на его ум и власть, принял все правила игры, позволив тестю шантажировать себя, играть, как фигурой на шахматной доске. В итоге он погряз во лжи, которую мы разребали лопатой.
Я повторяю судьбу папы, хотя во мне и не течет его кровь. В этом есть нечто сверхъестественное, хоть я технарь и не верю в эзотерику, астрологию и прочую чушь. Но я смотрю на факты, а они не лгут.
Мама, как я понял из разговора с дедом, пыталась бороться, но билась о глухую стену. А после и сама все сделала в лучших традициях своего отца. И сейчас она стоит на коленях возле дивана, закрывает ему глаза и плачет. Я не могу залезть к ней в голову и прочитать ее мысли. Жалеет ли она? Чувствует ли облегчение?
Бабушка все также молчит, остается пока только зрителем, хотя она прожила с ним так долго, что я не перестаю удивляться ее стойкости. Когда-то давно она рассказывала, что он был самым красивым и умным парнем на их курсе в аграрном институте, а преподаватели говорили, что он далеко пойдет. Так и вышло. Истинный комсомолец быстро пошел вверх по карьерной лестнице. И только Аллах знает, сколько людей полегло ради его цели.
Я вытаскиваю мобильный из кармана куртки и звоню брату. Он долго не берет трубку, а потом слишком резко откликается:
— Да.
— Приезжай к ажеке. Срочно.
— Я не могу. Что там?
— Дед умер.
Керим молчит, переваривает информацию и внезапно тяжело и шумно выдыхает.
— Как умер? Почему?
— Мы ждем скорую. Но мне кажется, повторный инсульт.
— Кажется?
— Я не врач. Просто приезжай.
Отбиваю вызов и убираю смартфон обратно. Все сейчас выглядит каким-то странным и неестественным. Рыдающая у изголовья своего отца мама, бабушка, опустившаяся на диван и смотрящая на умершего мужа.
— Ажека, — зову бабушку, которая гладит ноги деда.
— М, — поднимает на меня прозрачные глаза.
— Давай я отведу тебя в комнату.
— Нет, балам, — качает головой. — Я скорую дождусь, — судорожно вздыхает, сжимая его стопы. — Отмучился.
Отмучился и теперь перестанет мучить других, как бы цинично это не звучало.
Теперь этот большой дом погрузится в траур, а мы все на отлично сыграем роли скорбящих. Может быть, мама права и я стал слишком жестоким?