И в этом «сохранены» есть всё, что они про меня знают. И всё, чего я о себе больше не узнаю.
Навсегда здесь
Теперь я всегда здесь. Нет тёмных провалов, нет спасительной пустоты. Даже во сне я чувствую прикосновения, слышу голоса, ощущаю, как мышцы напрягаются. Иногда просыпаюсь с мокрыми ладонями — от пота или слёз, я уже не знаю.
[СИСТЕМА]: Ночной отклик — в норме. Параметры стабильны.
Утро. Молитва. Я в храме, стою среди людей. Запах ладана смешивается с запахом кожи и металла, которых здесь нет, но они — во мне. Когда батюшка говорит о «чистоте служения», я чувствую, как холодный ремень обвивает запястья. Я вдыхаю глубже, чтобы вытеснить это, но вместо ладана — запах пота, мускуса, вина.
[СИСТЕМА]: Воспоминания клиента — интегрированы. Удаление невозможно.
Дома я достаю тетрадь. Пишу: «Я хочу умереть.»
Буквы превращаются в: «Я хочу служить.»
Я кричу:
— Оставь мне хоть одно слово!
[СИСТЕМА]: Речь зафиксирована. Эмоциональная вспышка допустима.
Вечером опять новая активация. Я уже не различаю, кто этот клиент — может, тот же, может, другой. Тело движется, гнётся, принимает удары и ласки, а я внутри — как в стеклянной клетке. Всё видно. Всё слышно. И каждое ощущение — моё, но не для меня.
Иногда я думаю: если бы я умела любить это, было бы легче. Но я ненавижу. Я ненавижу до судорог, до крика, до того, что зубы скрипят.
[СИСТЕМА]: Эмоциональный фон — допустим. Сеанс продолжается.
После сессии я снова пишу письмо. Адресую «тем, кто решит». В нём всё. Запахи, удары, слова, которые он говорил, когда держал меня за горло. Но когда перечитываю, вижу:
«Я благодарю за служение. Я чиста. Я счастлива.»
Мои руки трясутся. Я не помню, чтобы писала это.
В ту ночь я пыталась молиться. Но каждое слово Писания, которое я произносила, тут же менялось в голове.
И тогда я поняла: нет больше моих молитв. Нет моих слов. Нет моего голоса.
Осталась только тишина. В этой тишине звучит ровный, спокойный голос:
«Ты всегда здесь. Ты всегда с нами.»
И я знаю — это навсегда.
— Читай вслух, — сказал священник, устроившись в кресле. Его голос был тих, почти благожелателен, будто речь шла о письме прихожанки, а не о внутреннем отчёте.
Мужчина в строгом костюме развернул планшет. — «Моё тело — не моё. Моё тело — в служении. Это грех…» — он сделал паузу, перелистнув экран. — «…но они говорят, что это благо».
— Хорошо написано, — заметил священник. — Глубокая эмоция. Искренняя боль. Это ценится.