Он посмотрел на меня своими огромными, полными тоски глазами.
— Ир, а давай ты моей мамой будешь? Я хороший, обещаю, буду слушаться… Буду есть кашу, которую не люблю, и спать днём. Только будь моей мамой, пожалуйста.
Сынок прижался ко мне сильнее, словно ища защиты, и я почувствовала, как по моей щеке скатывается предательская слеза.
Я не смогла ответить. У меня просто не было слов, только душа, разорванная на части. Мой сыночек повзрослел, он понимает, чего ему не хватает, и очень во мне нуждается. А я не могу ничего ему дать, не способна противостоять своему собственному отцу, этому чудовищу, разлучившему нас.
Я лишь кивнула, глотая слёзы, которые грозили прорваться наружу, и с отчаянием вовлеклась в игру, пытаясь продлить эти драгоценные мгновения, пока мы были только вдвоём.
— Ирина Анатольевна, — бесстрастный голос охранника, словно ледяной душ, ворвался в наш с Алёшкой мирок. Его присутствие было резким напоминанием о том, что эта сказка подходит к концу. — Вас ожидают в столовой.
Его слова прозвучали как приговор, означающий, что время, отведённое на счастье, истекло.
В дом, где тоже ничего не изменилось. Всё те же холодные, безупречные интерьеры, тяжёлая мебель и безмолвные картины на стенах. Я входила в полном спокойствии и уверенности, что хуже быть уже не может. Что после всех унижений, после этого короткого, но такого горького свидания с сыном, я достигла абсолютного дна своей боли.
Но я снова ошиблась в своём отце. Пробивать дно моей жизни он умел одним щелчком своих пухлых, морщинистых пальцев, каждый раз находя новую глубину для моего отчаяния.
В шикарной столовой был накрыт богатый стол. Казалось, на ужин должен был прийти арабский шейх, не меньше. Изысканные блюда, каждое из которых выглядело как произведение искусства, дорогое вино, свечи, создающие мягкое, интимное освещение, и пушистые пионы в вазах, источающие тонкий аромат.
Всё это говорило о том, что гости действительно важные. Именно это и было странно, ведь я была неугодной дочерью, позором семьи; меня на такие встречи перестали допускать уже давно. Моё присутствие здесь было не просто исключением, а чем-то зловещим.
Из смежного коридора послышался каркающий мужской смех, и в столовую вплыл отец в сопровождении толстого, обрюзглого, обросшего безобразной седой бородой мужчины.
Отец всячески лебезил перед этим противным дедом, заискивающе улыбался и изображал радушного хозяина. Его поведение было настолько непривычным, что я внутренне вздрогнула. Но стоило им заметить меня, как они тут же замолчали, и атмосфера стала ещё более напряжённой.