— Должна. Виктор сказал, она хочет познакомиться с Олегом.
— С чего вдруг?
Мама пожала плечами:
— Интересуется. Говорит, любопытно посмотреть, с кем она будет жить под одной крышей.
Оксана — любопытно.
Что-то в этом словосочетании было неправильное. Неестественное. Как фальшивая улыбка на лице человека, который не умеет радоваться.
Она пришла через час. И снова — это было похоже на спектакль, на выход на сцену. Красное платье (другое, такое же короткое), волосы распущены, ресницы накрашены так, что можно было вешать на них ёлочные игрушки.
Переезд начался в восемь утра и напоминал военную операцию.
Грузчики, которых нанял Виктор, работали быстро и молча. Они выносили коробки из нашей старой квартиры на Чехова, грузили их в большую машину и увозили в неизвестном направлении. Я стояла в коридоре, прижимая к груди папину дирижёрскую палочку, и смотрела, как исчезает моя жизнь.
Книги. Ноты. Фотографии в деревянных рамках. Старый торшер, который помнил мои детские слёзы. Ковёр, на котором я училась ползать. Всё это упаковывали в коробки, заклеивали скотчем и отправляли в новую жизнь.
Новую жизнь.
Я ненавидела это словосочетание.
— Настя, ты поможешь или будешь стоять столбом? — мама возникла из спальни с коробкой посуды в руках. Она была растрёпанная, раскрасневшаяся, но глаза горели.
Я хотела сказать: «Я не хочу помогать. Я не хочу уезжать. Я не хочу жить в чужой квартире с чужими людьми».
Но вместо этого взяла коробку и понесла к выходу, потому что мама была счастлива. А я не умела отказывать счастью. Последним выносили рояль.
Я заставила грузчиков быть осторожными — наверное, раз двадцать повторила, что инструмент старый, что его нельзя трясти, что клавиши расстраиваются от любого резкого движения. Мужики кряхтели, катили рояль на специальной тележке, а я шла рядом и молилась всем богам, которых не знала.
— Не бойся, дочка, — сказал старший грузчик, лысый дядька с золотым зубом. — Мы таких перевезли — закачаешься. Не в первый раз.
— Это не просто рояль, — ответила я. — Это память.
Он посмотрел на меня, покачал головой, но ничего не сказал.
Память не упакуешь в коробку. Её не заклеишь скотчем. Она остаётся там, где было сердце — в стенах, в запахах, в трещинах на потолке, которые я разглядывала, когда не могла уснуть.
Но эти стены больше не были моими.
Я закрыла дверь старой квартиры и почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Не боль. Не тоска. Что-то другое — окончание. Точка в конце длинной главы, которую я не хотела дочитывать.
— Поехали, — сказала мама мягко. — Всё будет хорошо.