Автор: Лара Читай
Я всегда знала, что музыка умеет лечить.
Не та, что звучит из колонок в супермаркете. Не та, что играет в наушниках у подростков в метро. А настоящая — живая, дышащая, с неровными паузами и чуть заметным дрожанием струн, когда педаль отпускаешь слишком резко.
Вот такая музыка жила в нашем доме.
Папа говорил, что каждый инструмент имеет душу. Скрипка — капризная истеричка. Виолончель — мудрая старуха. А рояль — это целый оркестр, заключённый в чёрное дерево, большой, важный, слегка надменный, но, если найти к нему подход — он расскажет тебе всё, что знает о мире.
— А что он знает, папа? — спросила я в двенадцать лет, сидя на коленях у рояля.
— Всё, Настенька. Всё, что было. И всё, что будет.
Я тогда не поверила. А теперь, в свои двадцать два, я знала, что он был прав.
Рояль в нашей старой квартире на улице Чехова знал про меня буквально всё. Как я плакала в пятнадцать, когда мальчик из музыкальной школы разбил мне сердце. Как я смеялась, когда получила паспорт и мы с подругой Катей сбежали на набережную есть мороженое. Как я по ночам, когда никто не видит, садилась играть тоску — тягучую, неправильную, полную диссонансов, которая никуда не уходила, даже когда пальцы уставали.
Он знал про папину болезнь. Про то, как мама плакала на кухне, прижимая к груди телефонную трубку. Про то, как я не спала три ночи перед похоронами, потому что боялась, что, если усну — проснусь в мире, где отца больше нет.
Рояль знал всё.
И он молчал.
Потому что иногда молчание — это самое громкое, что может сказать инструмент.
Я проснулась в половине седьмого, как всегда. Будильник не нужен — организм привык вставать с солнцем. Потянулась, улыбнулась потолку (старая трещина, похожая на ветку дерева) и на цыпочках пошла в душ.
Мама ещё спала. Я слышала её дыхание — ровное, спокойное, без привычных последние три года ночных всхлипов. Ей становилось легче. Медленно, по миллиметру, но легче.
Я была за неё рада.
— Доброе утро, — шепнула я, проходя мимо её комнаты, и пошла к роялю.
Он стоял в гостиной. Мы никогда не называли эту комнату «залом» или «гостиной» — для нас это было «место, где стоит рояль». Мебель переставляли, обои меняли, шторы вешали новые, но рояль всегда был в центре. Чёрный, лакированный, с потёртыми от времени клавишами, на которых сохранились отпечатки папиных пальцев.
Я села на табурет — старый, скрипучий, но родной. Провела руками по клавишам, не нажимая. Просто почувствовала.