Он сидел у панорамного окна, за столиком, с которого был виден весь залив, усыпанный огнями. Джамал. Время не испортило его, а отточило. Сгладило юношескую угловатость, добавив рубленой, скульптурной четкости линиям скул, жесткой складке у рта. Он был красивым. Опасной, холодной красотой обледенелой вершины. Дорогой темный пиджак лежал на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч.
Он не встал. Лишь кивнул на стул напротив, взгляд скользнул по ней с головы до ног — быстрая, безличная оценка активов.
— Ты изменилась.
Голос был ровным, констатирующим факт. В нем не было ни капли того хаоса, который кипел в ней.
— И ты, — выдавила она, опускаясь на стул. Спина была прямая, как прут.
Официант, словно вынырнув из тени, возник у стола. Джамал, не отрывая глаз от Амины, махнул рукой.
— Минеральную воду. Без газа.
— Для меня тоже, — сказала Амина. Ей нужно было трезвое мышление. Хотя хотелось чего-то очень крепкого.
Он отпил из уже стоявшего перед ним стакана, поставил его точно на круг след от влаги на скатерти.
— Я провел расследование. О событиях семилетней давности. Был убежден, что твой отец виновен в смерти моего брата. Я был… ослеплен. Искал виноватых там, где их не было.
Внутри у Амины все оборвалось и сжалось в тугой, раскаленный ком. Ослеплен. Всего одно слово. Им он пытался стереть все: ночные звонки с угрозами, лживые обвинения в краже, распространяемые по всему аулу, инфаркт отца, случившийся от беспомощности и позора. Ее собственную плененность в пустом доме его отца на окраине села — темную, холодную комнату, где пахло пылью и отчаянием.
— Извини — слишком тяжелое для тебя слово? — спросила она, и собственный голос прозвучал отчужденно, будто принадлежал другому человеку.
Джамал откинулся на спинку стула, его поза говорила о расслабленности, но глаза, эти темные, непроглядные глаза, были сфокусированы на ней с хищной интенсивностью.
— Слова ничего не меняют. Дела — меняют. Я знаю о ребенке, Амина.
Тишина, наступившая после этой фразы, была оглушительной. Она вобрала в себя и звон посуды, и далекий смех, и даже, казалось, биение ее сердца. Воздух перестал поступать в легкие.
— О чем ты? — шепотом выдавила она.
— Мадина. Шесть лет. Рождена в клинике «Мать и Дитя» через девять месяцев и одну неделю после той ночи. После того, как я, думая, что наказываю семью врага, запер там тебя. Я не считал тебя человеком тогда. Для меня ты была инструментом. Орудием мести. Ошибкой вышло — инструмент оказался хрупким, а месть — слепой.
Каждое его слово было как удар тупым ножом. Холодным, методичным. Он выложил перед ней всю ее тайну, разложенную по полочкам, пронумерованную, как доказательства в суде.