— Наверное, — пошутил он.
Аня повернулась на бок, позволяя взгляду задержаться на его профиле. Усталость была видна в каждой линии его лица — та самая, изматывающая усталость человека, который несёт бремя всего мира. Её дополняла новая, другая, которая пришла только тогда, когда этот человек позволил себе быть рядом с ней.
— Лусиан, — её голос был низким, как обещание клятвы.
Лусиан полностью сосредоточил всё свое внимание на ней. В его глазах больше не было ни малейшего шанса уклониться от правды.
— Да.
— Мы выберемся из этого?
Напряжение стало таким плотным, что казалось, его можно резать ножом. Ответ был очевидным и лежал на поверхности. Она уверенна. Она остаётся с ним несмотря ни на что. И это единственная реальная, самая важная правда на этой земле.
— Да, — сказал он. — Выберемся.
Она не спросила — уверен ли он в этом.
Завтрак был подозрительно обычным — почти декоративным в этой безупречной рутине. Стол был залит мягким утренним светом, который проникал сквозь тяжёлые шторы и золотил крошки на фарфоровой тарелке.
Марина Сергеевна накрыла на двоих. Она двигалась беззвучно, будто боялась спугнуть момент идеального утра. Яичница-болтунья, ломти свежего поджаренного тоста, ароматный, густой кофе, салат из тепличных овощей — всё лежало строго по своим местам.
Напротив сидел Лусиан. Он не смотрел ни на неё, ни на еду. Его внимание было полностью поглощено прямоугольником в руках — телефоном с черным матовым корпусом. Брови были едва заметно сведены, словно он решал сложную математическую задачу. По движению его пальцев и напряженному взгляду было видно, что он не просто отвечает на письма, а ведет переговоры.
Аня ела размеренно, осознанно. Её взгляд скользил по нему: тёмные волосы, слегка взъерошенные после сна, линия челюсти, скрытая за концентрацией, сосредоточенностью глаз.
— Берлинский партнёр просит перенести звонок на четверг, — она нарушила тишину.
— Хорошо, — коротко ответил Лусиан, не поднимая глаз от экрана. — Документы по второму серверу нужно отправить до конца недели. Ромул не любит ждать.
— Знаю. Сегодня закончу.
Обычный разговор. Рабочий. Именно такой, каких было много за эти дни. Только вечером он позволял себе говорить с ней иначе.
Марина Сергеевна бесшумно вернулась со второй кофеваркой. Она поставила перед Аней дымящийся напиток в фарфоровой чашке с голубыми цветами. Её рука задержалась на краю стола — всего на пару секунд дольше, чем требовала обычная сервировка. Взгляд Марины был тяжелым и внимательным, в нём плескалась эмоция, которую Аня не могла разобрать. Было ли это беспокойство? Предостережение? Или просто забота, которая давно выросла из привычки?