Николай с задумчивостью на лице налил себе еще вина. Рука его, крепкая в новом теле, была чуть менее уверенной, чем минуту назад. Вино и тяжесть разговора делали свое дело.
— Вот поэтому ты в последние дни так яростно засел за книги? — спросил он, указывая подбородком на груду фолиантов, возвышавшуюся на соседнем столике у окна. Толстой. Бердяев. Достоевский. Чаадаев. Соловьев. Даже Хомяков и Леонтьев. Труды по истории, философии, богословию. — Война и мир? Русская идея? Братья Карамазовы? Философические письма? Ты там ищешь ответ? Или просто пытаешься понять этот… этот «культурный код», как ты говоришь? Идею, которая могла бы стать нашим щитом?
Я отломил кусочек копченого осетра, дал ему растаять на языке, почувствовать соленую мощь этой земли, этой воды. Потом ответил, глядя на портрет Юрия Соболева, висевший над камином. Молодой, сильный, с теми же янтарными глазами, что загорались у меня в бою. Как много общего. И как много различий.
— Да, — признался я честно. — И то, и другое. Мне нужно понять душу этой земли. Ее нерв. Ее… стержень. Чтобы найти ту самую «русскую идею», которая не будет утопией Луначарского, но станет скрепой, смыслом. Опорой для твоей власти и будущего Империи. Но, Николай… — Я покачал головой, чувствуя всю сложность задачи. — С русскими все невероятно сложно. Ты сам знаешь. Многонациональная, многоконфессиональная держава, раскинувшаяся на одной шестой части суши Земли… Какая единая идея может объять все это? Кочевника степей и архангельского рыбака? Татарского муллу и русского старообрядца? Горца Кавказа и сибирского охотника? Вечные отстающие от Запада… вечные недовольные Востоком… Вечные зрители на перекрестке миров, обладающие правом выбора, но вечно сомневающиеся в нем… Это уникальный сплав. Взрывоопасный. И прекрасный.
Я поднял бокал, поймал отблеск огня в темном вине.
— А Православие… — продолжил я, и в голосе моем прозвучали искренние ноты уважения. — Это уникальная и замечательная религия. Глубокая. Трагичная. Полная мистического света. Она идеально легла на психотип русского человека — с его широтой души, жаждой справедливости, готовностью к страданию и покаянию, поиском высшего смысла. Синтез государства, церкви и… живой, не казенной, а глубокой философской мысли… — Я сделал паузу, представляя эту идеальную картину. — Да, такой синтез мог бы дать невероятные плоды. Духовную крепость. Нравственный ориентир. Ту самую «соборность», о которой пишут твои философы.
Николай нахмурился. Он отложил бокал, его пальцы сжали ручки кресла.
— Но ты же сам! — воскликнул он. — Ты же яростно выступал против возвышения церкви после того, как инквизиция помогла нам бить демонов! Ты говорил Рябоволову, что «попы с кадилами у трона — это путь к новому мракобесию»! Ты запретил Патриарху даже думать о восстановлении былого авторитета церкви в полном объеме! Противоречишь сам себе, Соломон!