«Мы принадлежим к числу наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок».
Николай Бердяев.
Поздний август в Петербурге — это прощание солнца с Невою, предчувствие багрянца и первые, едва уловимые нотки гниющих листьев в воздухе… Он еще теплый, но уже без летней наглости.
Я сидел в глубоком кожаном кресле перед камином в своих личных покоях — не в тронном зале, не в кабинете, а именно тут, где стены помнили не скучные указы, а тишину, прерываемую лишь треском поленьев и скрипом старых паркетов. Огонь плясал за решеткой, отбрасывая на стены гигантские, неспокойные тени, в которых мерещились то рога Архидемона, то клыки Химеры, то холодные глаза Луначарского. Тени прошлого. Они были вездесущи.
Передо мной, за низким столиком из черного дерева, сидел Николай. Вернее, его воплощение — новое тело доппельгангера, куда более устойчивое, чем прежняя теневая копия. Плотное, здоровое, с румянцем на щеках и ясным взглядом.
Совсем не та высохшая рыжеволосая развалина, с вечно уставшими янтарными глазами, что сидела в кресле напротив. Это я про себя. Тело Николая III служило мне верой и правдой, вынесло битвы, интриги, Печати Солнца… и теперь тихо разрушалось изнутри. Я чувствовал это каждой клеткой. Словно невидимые черви точили мои кости, высасывая силу. Частые срывы Печатей, битва с Архидемоном, в которую я вложил все — цена оказалась слишком высока. Я умирал. Медленно, но неотвратимо. И пока об этом знал только я. И Мак, конечно. Она чувствовала все колебания моего Источника через Кольцо.
Мы играли в шахматы. Я — черными. Николай — белыми. Его новое тело позволяло ему быть здесь, с вином и закусками. Мы разделили бремя власти поровну — так мы успевали делать многое. Пока я изучал слабости государства и принимал важные решения, Николай получал поздравления какого-нибудь посла или подписывал бумаги в кабинете под бдительным оком Рябоволова. Народ и двор уже шептались. Слухи росли как грибы после дождя: Император — чудотворец! Он может быть в двух местах сразу! Он одолел Архидемона голыми руками! Он — живое воплощение мощи Российской Империи! Ее оплот!
На краю столика, заваленного тарелками с икрой, копченым осетром, пирожками и сырами, лежала свежая газета «Петербургский Вестник». Николай ткнул в нее пальцем, отхлебнув из хрустального бокала темно-рубинового крымского вина. Голос его звучал чуть гулко в новом теле, но ирония была прежней, острой, как стилет.