Несмотря на все недостатки бытия младенцем — беспомощность, слабость, грудное вскармливание (черт побери, человеческое молоко оказалось ОЧЕНЬ невкусным), почему-то все это меня не особо напрягало. Частично потому, что большую часть времени я попросту спал. Но были и другие моменты. Сознание туманилось, для размышлений приходилось прикладывать существенные усилия, быстро истощавшие меня и заставляющие вновь засыпать. Эмоции тоже были какими-то куцыми, сводясь к быстро растущей привязанности к окружающим меня людям (и, особенно, к матери), а также недовольству от голода или испачканных пеленок. Судя по всему, недоразвитый мозг младенца попросту не мог уместить мою взрослую личность в полном объеме и мгновенно, вместо этого постепенно образовывая новые нейронные связи по мере возможности.
Так что, по сути, процесс перерождения в итоге растянулся на недели. Постепенно туман в сознании начал отступать, новое тело наливалось какой-никакой силой, да и сна требовалось все меньше, и через какое-то время я, наконец, собрал большую часть осколков своей былой личности воедино. Но переродился я уже совсем другим человеком. От былого Альберта Ломова, холостого мелкого бизнесмена с кучей амбиций, осталась лишь память и привычки — да и то, в существенной мере подернутые дымком забвения. Эмоции, привязанности — от них осталась лишь тень. Я помнил своих родителей, оставшихся там, на Земле, помнил девушку и друзей, но эти воспоминания толком не откликались в моем сердце. Были и были. Теперь моя жизнь здесь, и все былые привязанности не имели больше никакого значения. Разве что иногда от самого факта потери такого пласта переживаний становилось немного горько, но множество новых впечатлений из этого мира быстро перебивало мимолетную тоску по былому.
Наверное, по местным, да и любым другим, меркам я был крайне необычным ребенком. Не только потому, что плакал и кричал лишь по делу — а как иначе привлечь внимание к тому, что я, например, проголодался? Помимо этого, вселение моей личности дало лишний пинок и без того быстро развивающемуся мозгу младенца. Так что, когда перерождение завершилось, разум, лишенный постоянной мощнейшей нагрузки, начал создавать ее сам — и с жадностью накинулся на любую информацию извне. Слова местного языка подхватывались и анализировались на лету — буквально за пару месяцев я на довольно сносном уровне начал понимать устную речь.
Когда научился нормально ползать (кажется, тоже раньше нормального срока), то первым делом заинтересовался потрепанной книжкой со сказками, которые мне читали на ночь. Книгу частенько оставляли рядом со мной, так что выгадать моменты, когда я был один, оказалось не особо сложно. Благо, работы по дому и хозяйству было более чем достаточно и у матери, и у деда. Так что, поняв, насколько я беспроблемный ребенок, те частенько оставляли меня одного. Понять часть местных иероглифов по выученным наизусть сказкам оказалось не особо сложно, но, увы, одной книги для понимания всей местной письменности оказалось откровенно недостаточно.