— Испей с дороги, господин! — Босая девка, появившаяся из клети, подала Сергею Ивановичу ковшик с пивом. — Холодненькое, с ледника!
Духарев с удовольствием опростал ковшик, отер усы рушником, ущипнул девку за ягодицу и подмигнул названному сыну.
Илья не отреагировал. Ни на девку, ни на подмигивание. Что ему теперь девки…
— Эх, сынок, сынок… — Духарев присел на жалобно заскрипевшее под его немалым весом ложе рядом с Ильей. — Ты же — воин! Варяг! Пропустил удар — поднимись! И дерись! Ты ж моего рода! Ты жив! Не смей сдаваться!
— А что мне такая жизнь, батюшка… — тусклым голосом пробормотал Илья.
Он устал. Он держался, сколько мог. Он боролся с болью, пока была боль… Теперь боли почти не осталось, и бороться стало не с чем. И не с кем. Он — калека. На всю жизнь. Хочется надеяться, что недолгую.
— Какой я теперь воин, батюшка. Что за воин — без ног?
— А воин — это не ноги, — строго произнес Духарев. — И не руки. Воин — это дух воинский. Вот здесь! — Сергей Иванович чувствительно ткнул кулаком Илью в грудь. — И здесь! — Твердый, как сучок, палец постучал Илью по лбу. — Я — глава рода! Я тебе сказал, мальчишка, встань и иди! Значит, встал и пошел!
— Ты — старший, — согласился Илья. — Но ты не Иисус. Нет у тебя такой власти — расслабленных исцелять.
— Уже хорошо, — похвалил Духарев. — Не забыл, значит, Святое Писание. Ты прав, сын. Исцелить тебя я не могу. А вот помочь — обязательно. — Улыбка приподняла толстые, стального цвета усы воеводы. — Эй, там! Вносите!
Пара отроков, сочувственно косясь на калеку, внесла в комнату странную штуковину: деревянную раму на четырех опорах высотой локтя в три. Внутри рамы болтались ремни, похожие чем-то на корзинку боевой машины для метания камней.
— Ну-ка! — Неожиданно Духарев подхватил Илью, поднял высоко и, рявкнув отрокам: — Примите! — опустил внутрь непонятной штуки. Бесчувственные ноги Ильи повисли между ремней. Еще один ремень, широкий, пошире боевого, Духарев затянул на талии Ильи. — Отлично сел! Точно по мерке! А теперь гляди! — Сергей Иванович взял у отрока и подал Илье еще две непонятные штуковины, похожие на костыли, только не с одной, а с тремя ножками, растопыренными, как паучьи лапки.
— Значит, это — подмышки, вот за эти перекладины берешься, толкаешься… Ну, чего ждешь? Или руки у тебя тоже отнялись?
Повинуясь не столько собственному желанию, сколько сердитому голосу отца, Илья сделал, что требовалось, и повис на костылях.
— Уже лучше! — похвалил Духарев. — А теперь — иди!
— Как? — не понял Илья.
— А вот так!
И показал.
И у Ильи не сразу, но получилось. «Походил» по комнате туда-сюда, наловчился немного. С непривычки руки и плечи заболели, но на такую ничтожную боль Илье — наплевать. Он даже порадовался ей. Потому что это была хорошая боль. Знакомая.